Фамильяры ведьм - Холлс Стейси

Как могла я не очароваться и не восхититься этим молодым человеком, который, в отличие от всех остальных, не обращался со мной как с ребенком? Я представляла его лицо каждый час, наяву и во сне. В приходской церкви назначили день свадьбы, и я с нетерпением ждала вечером утра, а утром – вечера, ведь каждый день приближал меня к радостному событию. Не будучи красавицей, я воображала, что стану госпожой доброй и мудрой. А однажды и матерью, обожаемой детьми и мужем. Я дам Ричарду все, чего он только пожелает. Его благополучие станет моей заботой, его счастье – моей обязанностью. Ибо он наградил меня величайшим подарком – взял в жены, и до конца дней я буду благодарна ему за это. Я услышала, как маман заворочалась в постели.

– Флитвуд, – сказала она. – Ты слушаешь меня? Я спросила, нравится ли тебе Ричард.

– Полагаю, он сгодится, – ответила я и с улыбкой задула свечу.

Я неуклюже встала на затекшие ноги и направилась прогуляться в длинную галерею в передней части дома. К моему удивлению, там расхаживал Роджер – сцепив руки за спиной, он изучал королевский герб над камином.

– «Страшись Бога, чти короля своего, уклонись от зла и сотвори благо. Взыщи мира и держись его», – процитировала я девиз с мантии по памяти.

– Очень хорошо, Флитвуд. Считайте это обещанием от своего мирового судьи.

– Дядя Ричарда Лоуренс повелел прибить сюда герб. Думаю, он надеялся, что король Яков услышит об этом и не сочтет нужным наносить визит.

– Шаттлуорты, конечно, верны короне. – В голосе Роджера слышался оттенок предостережения.

– Преданны, как собаки.

Роджер задумчиво проговорил:

– И все же в этих краях требуются дополнительные подтверждения преданности. Но как их продемонстрировать?

– Полагаю, здесь недостает не столько преданности, сколько доверия. Кроме того, король наверняка избегает этих мест из-за здешних старых верований.

– Этот уголок королевства доставляет его величеству много беспокойства. Ради почитания короля своего и уклонения от зла можно сделать намного больше. – Он подался вперед и нахмурился. – Я не заметил слов вокруг королевского герба. Что там говорится?

– Honi soit qui mal y pense. «Да устыдится тот, кто подумает об этом дурно».

Роджер нахмурился, как будто размышлял над этими словами.

– И верно. Только Лоуренс уже никогда не объяснит, о чем это не следует думать дурно. Возможно, я спрошу об этом самого короля.

– Вы скоро будете при дворе?

Роджер кивнул.

– Его величество потребовал от судей Ланкашира представить списки всех, кто не причащается в церкви.

– С какой же целью?

– Ах, Флитвуд, вам не стоит беспокоиться о придворных делах, вряд ли они имеют отношение к жизни юной дамы. Исполните свой долг и подарите своему мужу много маленьких Шаттлуортов, а я стану исполнять свой и поддерживать безопасность в Пендле. – Надо полагать, я надулась, потому что он взглянул на меня более благожелательно и принял добродушный вид. – Ну, если вам так уж любопытно, то его величество еще очень… встревожен после событий в Парламенте семь лет назад [2]. И вы могли слышать молву о том, что некоторые предатели сбежали в Ланкашир. Нужно продемонстрировать верность короне, поскольку нынче король очень недоверчив по отношению к нашему маленькому северному графству и попирающим закон людям, угнездившимся здесь. Он полагает нас дикими зверями в сравнении с любезными лордами и дамами юга. Мы тут отстоим очень далеко от светского общества, и, думаю, он нас побаивается. Но знаете, кого еще он опасается?

Я отрицательно покачала головой.

– Ведьм.

В его глазах мелькнуло торжество, и я не сразу поняла, о чем идет речь.

– Вы имеете в виду Элисон Девис?

Роджер кивнул.

– Если я смогу убедить короля, будто жителям Ланкашира угрожает то, что он сам больше всего ненавидит, возможно, он преисполнится сочувствия и станет менее подозрительным. А если во мне увидят человека, который, так сказать, вытравливает дурные семена, то графство сможет расти и процветать, и мы воссоединимся с королевством уже с другой репутацией.

– Но католики и ведьмы – не одно и то же. Первых здесь множество, а вторых лишь горстка.

– Больше, чем вы думаете, – просто ответил Роджер. – И кроме того, король не делает между ними различия.

– Ну, вряд ли королю стоит опасаться, что мы прячем порох. У нас слишком сыро.

Роджер рассмеялся моей шутке, и я подумала, не поведать ли ему о письме, спрятанном глубоко в карман. Может, он уже знает о нем?

– А где Ричард? – спросила я вместо этого.

– Обсуждает дела с управляющим, а потом обещал показать мне своего нового сокола и составить мне компанию на обратной дороге в Рид. Вы не присоединитесь к нам?

– Он проводит с этой птицей больше времени, чем со мной. Нет, благодарю вас. Но скажите ему, чтобы он попросил портного навестить меня. Мне нужны новые платья.

Роджер усмехнулся.

– Вы совсем как моя Кэтрин. И все же ни одна из вас не ровня Ричарду. У него самая большая коллекция одежды в графстве, сравнимая с королевским гардеробом. – Мы прошли мимо входа в мои покои и остановились у лестницы. – Приезжайте навестить Кэтрин. Она часто спрашивает о вас и ваших новых нарядах. Ей очень любопытно посмотреть, что носит молодежь.

Я с улыбкой поклонилась, и он направился вниз по витой лестнице внутри башенки. Внезапно у меня болезненно сжалось сердце, и мне отчаянно захотелось, чтобы он обнял меня, как отец, и я окликнула его. Роджер определенно пах как отец, по крайней мере в моем воображении, – древесным дымом, конским волосом и табаком. Он остановился под нашим с маман портретом. Я не стала вешать его ни в длинной галерее, ни где-либо еще, на лестнице же никто не задерживался – гости проходили мимо портрета и, дойдя до следующего этажа, обычно успевали забыть о нем. На картине, почти в рост со мной, доминировала маман в платье с красной вышивкой и широким воротником. Я, еще маленькая девочка, занимала нижний левый угол, и локоть маман был направлен на меня, словно она желала вытолкнуть дочь из рамы. На руке у меня сидел маленький черный стриж, обретший бессмертие в живописи питомец, которого я держала в клетке в своей комнате. Я до сих пор помнила неприятную тишину, стоявшую в большом зале Бартона, когда мы позировали остролицему художнику с разноцветными красочными пятнами на пальцах и черным кончиком языка, который быстро, как у змеи, высовывался изо рта.

– Роджер… – Голос замер у меня в горле. – Вы думаете, Джон Лоу выживет?

– Не беспокойтесь, – ответил Роджер. – Сын ухаживает за ним.

Я вернулась в свою комнату, размышляя, как Роджеру спится под одной крышей с ведьмой, и в итоге заключила, что прекрасно.

Я спрятала горшок под кровать и прикрыла его тряпкой, но Ричард все равно отшатнулся, войдя в нашу спальню. Я лежала в ночной сорочке, слабая и опустошенная, а единственный крошечный кусочек щуки, проглоченный за ужином, прилип ко дну сосуда. Ричард вздохнул, подошел и опустился передо мной на колени.

– Тебе не лучше? Ты почти не ела. Я так хочу, чтобы ты была здорова.

Я натянула ночную сорочку на невысокий холмик живота. Ричард пристально посмотрел на него и осторожно положил сверху руку. Я покрутила у него на пальце золотое кольцо, подаренное ему отцом, которое муж никогда не снимал. Неизвестно, что хуже – эта слабость или подозрение, что супруг скрывает от меня страшную правду. В какой-то миг, когда вечером я сидела в своей комнате одна, в обществе весело потрескивающих свечей, меня осенило: конечно, Ричард ценит жизнь ребенка больше, чем мою. Разве не так же рассуждал бы любой мужчина, желающий передать состояние потомству?

– Ричард, – сказала я. – Что будет, если я не смогу родить тебе наследника?

Я подумала о женах королей прежних времен, сложивших головы на плахе. Как достойнее умереть: корчась в муках на пропитанной кровью постели или с гордо поднятой головой, в своем лучшем платье? Разводов не случалось уже десятки лет, но само слово ужасало так же, как смерть.