Горе побежденному - Пиньоль Альберт Санчес

Вильяроэль отмахнулся от меня, точно от надоедливой мухи.

– Бросьте, – произнес он уверенно. – Маршал Бервик дал мне слово, что офицеры, сражавшиеся во время осады города, не пострадают, и до сегодняшнего дня выполнял свое обещание. К тому же разве джентльмен может нарушить данное слово?

Окружавшие его друзья и офицеры поддержали его одобрительным гулом. Я понял, что Вильяроэль вел себя как птичка, сидящая на ветке дерева, по которому ползет вверх змея. Когда она уже оказывается прямо перед птичкой, та замирает, оцепенев под взглядом своего убийцы, и думает только об одном: «Я знаю, что это змея, но если она до сих пор не причинила мне вреда, то зачем ей делать это теперь?» Я стал умолять дона Антонио поговорить со мной наедине, и, к моему удивлению, он согласился. Вильяроэль снова махнул рукой, но на сей раз его жест предназначался остальным присутствующим, которым он велел уйти. Когда они удалились, я сказал ему:

– Дон Антонио, знайте, что в связи с обстоятельствами, рассказывать о которых сейчас у меня нет времени, в моей прошлой жизни я был близко знаком с маршалом Бервиком. Наши отношения были чрезвычайно близкими, и поэтому я прекрасно знаю его как человека и как генерала, как интригана и как придворного, как государственного деятеля и как мецената.

Слушая мои слова, дон Антонио смотрел на меня с таким удивлением, словно видел впервые. Я продолжил:

– Джимми – удивительное существо: он способен на тонкие чувства и одновременно совершенно лишен совести, он может быть бесконечно щедр, если это не ущемляет его интересов, и превратиться в низкого предателя, если только соперник способен нанести ему самый ничтожный ущерб. В человеческой комедии ни одна женщина не способна воплотить ревность и тщеславие убедительнее его, Джеймса Бервика. Он считает себя самым великим из людей и поэтому готов убить любого, кто окажется лучше его или осмелится оспаривать его место в истории. – Тут я почти встал навытяжку. – Сеньор, вы нанесли ему поражение 13 августа во время битвы на бастионе Санта-Клара, а Бервик слишком долго служил при дворе Бурбонов и не мог не заразиться от них самым отвратительным свойством этой династии: не учиться на своих ошибках и не забывать. Бервик вас ненавидит, потому что вы его превзошли: он считает это оскорблением и уничтожит вас.

Я немного отошел от его кровати и поглядел в окно. Теперь бурбонских соглядатаев стало в три раза больше: не четверо, а целая дюжина.

Я вернулся к дону Антонио и взял его руку в свои, позволив себе этот дружеский жест, совершенно неуместный в любых других обстоятельствах, чтобы он понял всю неотложность моих слов.

– Дон Антонио, – сказал я прерывающимся голосом, – поверьте мне, я вас умоляю, ради всего, что вам дорого! Наши люди слушаются вас беспрекословно. Скажите им, чтобы они не ходили туда, и они не пойдут.

Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я услышал ответ.

– Скажите мне, fiyé, как вы думаете, ради чего мы сражались? Чтобы защитить какую-то стену, какой-то бастион? Нет. Это всего лишь камни. Если я сейчас, точно крыса, скроюсь в клоаках, я запятнаю то дело, ради которого мы отстаивали этот город долгие месяцы.

Все было бесполезно. Мне следовало бы знать, что дона Антонио сдерживали не кандалы, а его честь. Это был человек старой закалки, веривший в благородство и в достижения цивилизации. С другой стороны, я понимал его точку зрения: если миропорядок основывается на договоренностях между великими людьми, то как он мог не доверять словам Джеймса Фитцджеймса Бервика, сына короля, маршала, обласканного властями двух империй?

– Мое бегство означало бы признание победы неприятеля, – продолжил он. – Однако вы, избежав плена, значительно омрачите нашим врагам их триумф. Спасайтесь, покиньте город.

Я понял, что дальнейший разговор не имеет смысла, и тяжело вздохнул. Чтобы угодить ему, я мог сделать только одно и поэтому прошептал:

– Слушаюсь, дон Антонио.

И покорно направился к двери. Жизнь – странная штука. Я вошел в эту комнату, собираясь во что бы то ни стало добиться, чтобы дон Антонио бежал из Барселоны, а уходил из нее, получив приказ скрыться из города.

– Fiyé, – остановил меня дон Антонио, чтобы дать последнее напутствие. – Помните всегда этот долгий год осады, не забывайте нашу атаку 11 сентября. И прежде чем завербоваться в другую армию, прежде чем снова вступать в борьбу, спросите себя: «Готовы ли эти люди пойти в такую атаку, способны ли выдержать такую осаду?» Так, по крайней мере, вам станет ясно, правое их дело или нет.

Я спустился по лестнице и спросил, есть ли в доме черный ход. Его не оказалось, и это сильно осложняло дело. Снаружи меня поджидала целая свора бурбонских ищеек, а уйти через черный ход не представлялось возможным. К счастью, обычаи осадного положения люди еще не забыли: я собрал друзей и слуг дона Антонио, и все согласились мне помочь.

Через некоторое время сторожившие меня на улице соглядатаи увидели, как из дома в сопровождении друзей и слуг дона Антонио вышел высокий мужчина, половину лица которого скрывали красные бинты. Как я уже говорил, на начальном этапе бурбонского владычества Джимми не спешил карать защитников города и действовал осторожно и хитро. Вопрос заключался в следующем: решатся ли его люди на шумную заваруху на улице, чтобы арестовать одного подозрительного человека, какой бы завидной ни казалась им добыча? Отвечаю: конечно да. Они попытались схватить свою жертву, расталкивая друзей, служивших беглецу живым щитом. Те стали кричать и отбиваться. Но во время драки – о какое разочарование! – красная повязка упала на землю, и под ней не оказалось никакой раны. Как это могло случиться? Очень просто: это был не я.

В доме дона Антонио я выбрал самого высокого из присутствующих с похожей на мою фигурой, снял с себя красную повязку, которую принес мне Перет, и, забинтовав ему левую половину лица, надел на него свой камзол и шляпу. Потом он вышел на улицу и поспешил прочь. Бурбонские ищейки, естественно, приняли его за меня.

А тем временем Суви-молодец, воспользовавшись шумом и потасовкой, спокойно оттуда смылся.

Бывают случаи, когда доказательство твоей правоты тебя вовсе не радует. В тот день, когда наши офицеры явились по вызову новых властей, все произошло точно так, как предвидел Суви-молодец.

Тринадцать наших военных явились на встречу вовремя и один за другим вошли в комендатуру Драссанес [8]. Когда офицеры оказывались внутри, два привратника просили их сдать шпаги и пистолеты. Все, естественно, возмущались: сам маршал Бервик разрешил офицерам продолжить носить личное оружие. Однако Джимми поручил исполнение этого плана самому подобострастному и изворотливому из своих приспешников. Этот подлец встречал наших ребят широкой улыбкой и оправдывался:

– Конечно, monseigneur, конечно. Вам вернут оружие сразу после того, как вы покинете зал.

Если кто-нибудь продолжал возмущаться, приспешник Джимми, с лица которого ни на минуту не сходила улыбка, рассеивал сомнения офицера при помощи лести:

– Войдите в наше положение, господа… Поймите эти предосторожности: апостолов у Христа было двенадцать, и они не были вооружены, а какую заваруху устроили. А вас на одного больше, и если мы к тому же разрешим вам войти с оружием, страшно даже подумать, чем это может кончиться!

Улыбки всегда работают лучше, чем угрозы. Все в конце концов подчинились и вошли в зал, где им велели сесть вокруг длинного стола. Когда все офицеры заняли свои места, бурбонские военные сделали нечто непредвиденное: раздали им бумагу, перья и чернильницы. Совершенно естественно, тринадцать офицеров поинтересовались, почему с ними обращаются как со школярами. Льстивый пособник Джимми ответил с жестокой ухмылкой:

– Это чтобы вы могли написать письма вашим родным.

Кто-то поинтересовался, зачем им писать письма людям, живущим в двух шагах отсюда. Не переставая улыбаться, приспешник Джимми с издевкой прошептал: