Мариана - Диккенс Моника

– Привет, Лили, дорогая. Ой, Мэри – как я вижу, ты еще не подстригла волосы.

Когда Линни засунул ее в машину, она наклонилась и одарила Мэри влажным поцелуем.

– Вы давно приехали? – спросила миссис Шеннон, когда Линни выехал на шоссе, и «ланча» помчалась вниз с холма.

– Ой, всего лишь несколько дней назад. Такая канитель! Мне надо было обменять библиотечную книгу, и девушка дала мне очень интересную, по ее словам, книгу, но, дорогая, меня она не увлекла – понимаешь, она очень…

Мэри повернулась к ней, чтобы понять, о чем она говорит, и увидела, что тетя Мавис сморщилась, словно понюхала что-то неприятное.

– Ох, дорогая, сочувствую тебе, – отозвалась миссис Шеннон, – и как она называлась?

– Ну, что-то про молодость, «Утро молодости» или как-то так.

– О, вероятно, «Полуденная молодость», – сказала миссис Шеннон, не упомянув, что с удовольствием читала эту книгу. Даже «Песнь песней» оставила бы слепой ее золовку, потому что она «ну… не совсем…». – Расскажи мне новости, – попросила миссис Шеннон тетю Мавис. – Кто сейчас в Чарбери? Есть еще кто-нибудь, кроме семьи? Как там всё? Нарциссы цветут? В поезде я встретилась с этой ужасной Коттерел и теперь знаю буквально все про ее домашние дела и про больные гланды у ее мальчишки. Как там мама?

– Кажется, она вполне хорошо себя чувствует. Ну, ты понимаешь меня. Но мне не нравится звук ее кашля. – Тетя Мавис повернулась к ним и буквально повисла на ремне безопасности. – Я очень тревожусь за нее.

– Ох, бедная, милая мама! Но она ведь давно кашляет.

– Вот-вот. Доктор Монро утверждает, что это хронический кашель. Хотя, по-моему, это только способ сказать, что он не знает, как это лечится. Знаешь, это слишком трудно. Было бы легко, никто не обращал бы на это внимания, но у меня разрывается сердце, когда я вижу, как она сидит и кашляет, кашляет, кашляет. А ведь она такая умница. – Тетя Мавис вздохнула. – Не знаю, что папа делал бы без нее, хотя часто думаю, не было бы милосердным избавлением, если бы она…

– Она очень счастлива, – кратко сказала миссис Шеннон и переменила тему: – А Винифред там?

– Бедная Винифред, да, она снова вернулась. Эту поездку нельзя считать успешной. Кажется, она поссорилась с этой своей подругой, так что они вернулись домой порознь, но она ничего не рассказывает. На мой взгляд, ей вообще не следовало бы ехать.

– А кто там еще?

– Ну, конечно, вся моя молодежь. Айви приехал сегодня утром на машине. Тим, как тебе известно, на море. Лайонел и Грейс с их двумя…

– Тремя, если точнее, – засмеялась миссис Шеннон.

Тетя Мавис выпятила губы:

– Pas devant les autres [3]. – Она нахмурилась и покосилась сначала на широкую спину Линни, потом на Мэри.

Мэри тихонько напевала песенку, которую дети всегда пели по дороге из Ярда в Чарбери. Она была сложена на мотив народной песни Keel Row [4], рассказывающей о работе килменов [5] из Ньюкасла. Каждый этап поездки приветствовался монотонным напевом вроде: «Вот начинается гудронная дорога, гудронная дорога, гудронная дорога, вот начинается гудронная дорога, те дам, те дам, те дам. Вот у дороги стоят руины дома, руины дома, руины дома… Вот мы проезжаем поворот, где стошнило мадемуазель…». Забавное воспоминание о том восхитительном дне, когда французская гувернантка Денниса и Сары закричала: «Остановить авто, остановить авто! Меня… меня…» – И побежала в кусты, прижимая к губам платочек.

Песенка продолжалась. «Ланча» ехала и ехала между высокими зелеными изгородями, обрамлявшими сырые после вчерашнего дождя дня дороги, мимо кустов жимолости, птицефермы, перекрестка, где Линни всегда сбрасывал скорость и дважды методично сигналил. «Вот крутой холм, крутой холм, крутой холм…». Внизу был брод с восхитительным названием «Красный поток». Когда в машине не было взрослых, Линни не переползал через него, а проносился в туче брызг, которые окатывали ветровое стекло и заставляли детей визжать.

Наконец Мэри добралась до: «Вот дорога в Чарбери-Хаус». Автомобиль с матерью и тетей Мавис, которые по-прежнему болтали, словно вокруг не происходило ничего восхитительного, проехал мимо треугольного склона, где побитый непогодой щит под молодыми елочками возвещал: «Чарбери-Хаус, частные владения». Линни пришлось сбавить скорость. Хотя уклон был небольшим, старенькая «ланча» пыхтела от усилий между изгородью из ежевики и вязами, чьи ветви местами накрывали дорогу зеленым пологом. С правой стороны Мэри видела за кустами бледные липы и темные кроны дубов и каштанов, росших на пригорках и в ложбинах парка. На вершине холма они свернули влево и проехали через серые, крепящиеся к каменным столбам ворота с распахнутыми железными створками, и там наконец появился дом – приземистый и вытянутый, с фронтонами неправильной формы, витыми дымовыми трубами и заросшими плющом бледно-серыми стенами. Короткая дорога вела прямиком к парадному крыльцу, и Мэри едва успела бросить взгляд на цветущие нарциссы за зеленым газоном, как Линни лихо развернул авто, и «ланча», хрустя шинами по гравию, остановилась на площадке перед домом. Мэри выскочила на гравий и побежала, побежала – кругами по лужайке, куда угодно, ей было все равно, – она просто знала, как знает щенок, что надо бегать.

– Мэри! Мэри! Трава мокрая! – крикнула тетя Мавис, и даже мать сказала:

– Эй, иди сюда! Сначала переоденься, и тогда я тебя отпущу!

Мэри вернулась, запыхавшись, и пошла за ними в теплый и сладкий запах Чарбери.

Холл в Чарбери был самым обжитым помещением. Туда попадали через узкий коридор, где висели шляпы, пальто и трости и стоял массивный дубовый сундук, пропахший изнутри камфорой и набитый ковриками, подушками, молотками для крокета, сломанными ракетками и всякой всячиной, которую туда складывали все кому не лень. За тяжелой дверью, которая, будучи открытой, фиксировалась еловым чурбаном с ввинченным в него бронзовым кольцом, начинался квадратный холл. На противоположной стороне широкая лестница вела на верхний этаж. В центре холла стоял дубовый стол с большой вазой, куда экономка миссис Уилкокс каждый день ставила цветы. В широком каменном камине горел чурбачок из ствола небольшого дерева, а перед ним стояла каминная решетка, на которой обнажили колени девы в коротких юбках. В холле было и выходившее на площадку перед домом окно с сиденьем под ним, и небрежное сборище диванов и кресел, пружины которых были уже не новые, не жесткие, но и не утратившие упругость.

На одном из этих диванов, перед камином, крепко спал дед Мэри. Его живот вздымался и опускался, широкие складки лица шевелились в ритме храпа.

– Тсс! Не разбуди его! – предостерегла тетя Мавис таким пронзительным шепотом, что ее отец рывком проснулся и сел, раскрыв рот. Седая бахрома волос вокруг лысины встала дыбом.

– Что? Что такое? – бормотал он, не в силах стряхнуть с себя сон. – О, Лили, моя дорогая! – наконец сказал он, моргая. – Ты застала меня врасплох. Я позволил себе за ланчем лишнюю рюмочку портвейна и вздремнул. – Он расцеловал сноху и встал, низенький и толстый – но не безобразно толстый, а приятно, в форме яйца. В бриджах, которые он предпочитал носить за городом, его ноги казались еще короче, чем были на самом деле.

– Ну-ну-ну, и как дела у моей Крошки? – спросил он, наклонился, чтобы поцеловать Мэри, и от улыбки морщины на его лице стали еще глубже. Хотя он был чисто выбрит, когда Мэри обняла его, пятнышко щетины в том месте, где его опасная бритва не сумела одолеть одну морщину, царапнула ей кожу. Она невероятно любила его. Он был из тех людей, с кем можно поделиться чем угодно – надежный, веселый, приветливый, с тонким остроумием, лишенным всякого сарказма. Мэри нравился его приятный, чистый запах мыла «Палмолив» и лавандового масла, которое он втирал в кожу головы, чтобы росли волосы.

– Мэри, беги наверх и переоденься, – велела мать, – а потом можешь погулять. Сейчас Вайолет принесет твой чемодан.