Стоял разгар лета, и даже здесь, в огромном городе, ощущалось его дыхание. Теплыми вечерами камины зажигались позже и гасли раньше, а дым, в дневное время окутывающий Лондон погребальным покровом, становился менее густым. В это время года по городским улицам гнали откормленных коров с выменем, полным молока.
Мужчины благополучно добрались до места, не встретив больше никого, кроме одичавшей от голода собаки с перебитой ногой, которая благоразумно скрылась в соседнем переулке.
Хорошее настроение вернулось к Грэшему, как только они с Манионом подошли к порогу дома, построенного еще отцом Генри в одном из самых фешенебельных кварталов на Стрэнде. При доме имелась собственная пристань на реке, что делало его расположение исключительно удобным. Отец Генри купил участок под строительство во времена роспуска монастырей.
С первого взгляда было видно, что хозяйство в доме налажено отменно. Два дюжих привратника еще издали узнали хозяина, бредущего по грязи к порогу родного дома. Окажись на его месте посторонний, они тут же подняли бы тревогу. Привратники не скрывали искренней радости по поводу возвращения Грэшема и не ждали от него взаимности. Генри поприветствовал обоих мужчин и прошел в дом, а Манион не упустил случая побрюзжать, упрекнув их за неуместное веселье.
Прихожая в доме Грэшема была отделана мрамором, купленным в Италии за баснословные деньги. Статуи и портьеры привезли оттуда же, а вот встретившая Генри женщина была англичанкой.
Джейн Карпентер еще не сравнялось двадцати трех лет, и она считалась первой красавицей в Лондоне. Ее лицо с изящно очерченными скулами и огромными, бездонными глазами поражало неописуемой прелестью. Джейн не обладала пышными формами, которыми могли похвастаться многие придворные дамы, но ее изящная фигура с длинными, стройными ногами вызывала восхищение, а движения отличалась удивительной грацией и силой. Она напоминала Грэшему юного жеребенка, вырвавшегося на свободу. И все же самыми примечательными на этом лице были вспыхивающие темными искорками глаза. Генри улыбнулся девушке, а Манион стал стаскивать с хозяина сапоги, чтобы сменить их на удобные мягкие башмаки. Красавица улыбнулась в ответ. В компании Грэшема она утрачивала свою обычную холодность и сдержанность, свойственную ей при общении с людьми, занимающими высокое положение.
— Милорд, вы решили все проблемы, назревшие в Лондоне? Можно ли теперь невинным девушкам спокойно отправиться в постель? — спросила Джейн тихим усталым голосом.
— Во-первых, я проблемы не решаю, а создаю, во-вторых, никто не называет меня здесь милордом, в-третьих, тебя никак нельзя отнести к невинным девушкам, и, наконец, в-четвертых, в твоей постели никто не улежит спокойно, — с гордым видом заявил Генри. Не успел Манион выйти за порог комнаты, как он тут же подкрепил слова делом, крепко прижав Джейн к себе.
— Ох! — воскликнула девушка, когда эфес шпаги угодил ей под ребра. — Ну почему мужчинам непременно нужно хоть чем-нибудь да ткнуть бедную девушку, и все равно куда?
— Ну что ты, — пробормотал Генри, зарывшись лицом в ее волосы, — самой природой мужчинам предназначено дарить, а женщинам — принимать их дары.
— Что касается даров, то они весьма целенаправленные и без конца повторяются. — Джейн со смехом оттолкнула его от себя. — Следует ли мне ожидать вас сегодня ночью?
— Если мне захочется преподнести тебе свои дары, то да. Но так как ты всегда была послушной служанкой, не сомневаюсь, что ты не замедлишь согнуться передо мной… — Увидев удивленно приподнятые брови девушки, он вдруг замялся. — Ну… то есть склониться перед моей волей.
Джейн стояла, опустив руки и глядя на него со смешанным чувством раздражения и любви.
— Успокойтесь, Генри Грэшем, и отправляйтесь к себе в постель.
«К себе в постель?» Генри на мгновение перенесся в то далекое время, когда впервые увидел Джейн. Что же заставило его тогда вернуться? Может, особенный тембр ее голоса или же странное сочетание дерзости и трогательной беззащитности?
Это случилось в 1590 году, во время одной из первых поездок из тихого Кембриджа в Лондон. Генри еще не оправился от раны и слегка прихрамывал. Не успел он выехать из Бишопс-Стортфорда, как лошадь потеряла подкову, а так как запасной лошади Генри не имел, Маниону срочно пришлось искать ей замену. Грэшем остался его ждать в маленькой деревушке, где не было даже самой паршивой таверны.
Он сидел на берегу заросшего пруда и рассеянно теребил рукой траву, как вдруг почувствовал пристальный взгляд чьих-то глаз. Кто-то спрятался в кустах и наблюдал за ним. Генри оглянулся.
— Кто моргнет первым — проиграл, — послышался из кустов тоненький голосок.
От неожиданности Генри моргнул.
— Вы проиграли и должны заплатить штраф, — снова пропищал голосок.
— Так, юная леди, не припомню, чтобы я согласился на ваши условия, — сказал Грэшем, с любопытством разглядывая щуплую фигурку девочки лет шести или семи, появившуюся из-за кустов.
— Но ведь вы от них и не отказывались, сэр, и, как джентльмен, должны согласиться со мной.
Грэшем никак не мог уразуметь своеобразную логику ребенка.
— А что, если я не соглашусь? — Генри в жизни не встречал таких удивительных темно-синих глаз, в глубине которых плясали мерцающие искорки. Казалось, они занимают половину лица девочки.
— Тогда, думаю, вы меня поколотите, — пожала она плечами.
— Тебя часто бьют?
— Все время. Ведь я — ублюдок, а их нужно бить, — изрекла малышка, словно повторяя заученную наизусть молитву.
— Стало быть, бьют тебя часто?
— Да, сэр. Вот, посмотрите сами. — Она спустила с плеч ветхую одежонку, обнажившись до пояса. Спина девочки была исполосована свежими красными рубцами, а о прежних побоях свидетельствовали огромные черные синяки и кровоподтеки.
Девочка взглянула на Генри через плечо. Ни в позе, ни в голосе ребенка не было и следа застенчивости. Она просто констатировала факт.
— У меня следы по всему телу, но вы мужчина, и я не могу показать вам свои сокровенные места.
Она аккуратно натянула на себя одежду и присела перед Генри на корточки.
— А теперь я могу получить с вас штраф?
Грэшем потом часто спрашивал себя, что бы произошло, если бы их беседу не прервали. Вероятно, он дал бы маленькой проказнице пару монет и прогнал прочь. То был мрачный период в его жизни. Генри оплакивал тех, кого любил и кого так безжалостно предал. Его совершенно не волновала судьба случайно встреченной оборванки, да и вообще ничья.
Вдруг из стоявшей поблизости лачуги донесся разгневанный вопль, и на улицу выскочил пожилой мужчина.
— Ах ты, сучка! Шлюхино отродье! Где ты шляешься, когда кругом столько работы? Я тебя научу, как надо относиться к своим обязанностям!
Не будь малышка так поглощена разговором с Генри, она успела бы увернуться. Но девочка замешкалась и получила сильный удар по спине. Да и можно ли назвать это спиной? За семь лет жизни ребенка ни разу не вымыли и не накормили досыта, но от удара толстым ореховым прутом эта худенькая спинка кровоточила и болела, как любая другая.
Когда крестьянин занес руку над распростертым на земле тельцем, чтобы нанести второй удар, Грэшем вскочил на ноги и, не помня себя от ярости, выхватил шпагу и изо всей силы ударил негодяя рукояткой по запястью. Вторую руку он вывернул так, что та мерзко захрустела.
Крестьянин катался по земле и орал от боли, а девочка скрылась в кустах, не издав ни звука. К ним уже со всех ног бежали соседи, чтобы посмотреть на неожиданное развлечение. Очень скоро они окружили проезжего джентльмена и стали требовать возмещения за нанесенное увечье и нарушенный покой их мирной деревни. Шпагой можно убить только одного человека, а их собралось более десятка. Рассерженные крестьяне взяли Генри в кольцо. Они понимали, что дело пахнет деньгами, и не собирались упустить удачно подвернувшуюся возможность их получить.
И тут на сцену вышел Манион. Его огромная фигура нависла над толпой, которая сразу же успокоилась. Впрочем, при появлении Маниона обычно затихали все споры. Вот и на сей раз крестьяне вдруг передумали пускать в ход дубинки и благоразумно спрятали их за спины, отдав предпочтение мирным переговорам. Пока их односельчанин корчился от боли, катаясь по земле, крестьяне принялись перечислять все его достоинства. Оказывается, Уильям был тружеником, каких мало, а теперь, по вине пришельца, он не сможет работать несколько месяцев. Похоже, местные жители намеревались причислить пострадавшего к лику святых. Он растил незаконного ребенка своей беспутной дочери, у которой и мужа-то никогда не было. Потом она умерла, потому что Господь покарал ее за разврат.
