— Вот гусь! — проскрежетал Трубецкой.
В короткой этой реплике была не только недосказанная ненависть, но и признание если не заслуг, какие у этого мерзавца могут быть заслуги, то некоторого бесстрашия арестованного.
— К делу, господа сенаторы, — важно произнес Петр Шувалов, — мы должны обсудить.
— В понедельник обсудим, — перебил брата глава Тайной канцелярии и пошел в угол комнаты, где неприметно сидел в кресле Иван Иванович. — Донеси до государыни — свершилось, — произнес он пышно, размашисто.
— Донести-то донесу, — озабоченно отозвался брат, — вот к добру ли?..
В доме Бестужева, как и было оговорено бумагой, его ждал полный караул, то есть на каждой лестнице, за каждой дверью. Свечей в доме не зажигали, поэтому присутствие солдат можно было определить только по невнятному сопению да по густому духу — пахло казармой. «Господи, ведь их всех надо будет кормить», — обиделся вдруг экс-канцлер.
— Я могу пройти в библиотеку? — бросил он в темноту.
— А как же? — отозвалась она бархатным тенором. — Теперь вам только в ней и жить..
— Я хочу видеть жену.
Прошелестел женский шепот, кажется, горничной:
— Ах, ваше сиятельство, соснули они. Сильно плакали, а теперь соснули. Будить?
— Нет. Свечей в библиотеку.
Алексей Петрович удобно сел в кресло, пододвинул к себе шандалы, чтоб светили и с левой, и с правой стороны, и взял том «Древней истории, сочиненной чрез г. Роллена…». На сей раз перевод господина Тредиаковского показался ему не только сносен, но и вполне приличен.
Три свадьбы
На февраль при дворе были назначены три роскошные свадьбы. Фрейлины Ее Величества венчались с великолепными кавалерами, в числе которых был и любимец Екатерины Левушка Нарышкин. Голова его настолько была занята предстоящей свадьбой, так всем надоел разговорами о достоинствах девицы Закревской, так много мечтал «о предстоящем счастии» и немалом приданом, что когда он утром, таинственно блестя глазами, передал маленькую записку, то Екатерина решила, что писулька имеет отношение к свадьбе — какой-нибудь счет, и досадливо сунула ее в карман. Последнее время Левушка стал ей надоедать своей болтливостью, бесцеремонностью, а также тем, что совершенно нельзя было понять — кому же он служит на самом деле.
Левушка проследил, как записка исчезла в складках парчовой, висевшей у пояса сумки, потом щелкнул пальцами и сказал выразительно:
— Я бы на месте ее высочества прочел сию записку сейчас же. Это сокол ваш пишет.
— Понятовский?
— …про ворона, который в беде.
Записка гласила:
«Пользуюсь этим путем, чтобы предупредить вас, что вчера вечером граф Бестужев был арестован и лишен всех чинов и должностей, и с ним вместе арестованы Елагин и Ададуров».
— Что?! — воскликнула Екатерина, не веря.
Левушка развел руками, на этот раз он был совершенно серьезен — ничего дурашливого. Екатерина еще раз перечитала записку. Ей стало страшно. Арест двух помощников Бестужева и ее друзей говорил, как близко все это касалось ее самой.
— Я откланиваюсь, — Левушка шаркнул ногой. — У меня завтра венчание с утра.
— Погодите, — она схватила его за руку.
— А вечером бал. Мне силы надо копить, а я бегаю по чужим делам, — он опять впал в дурашливый тон и пританцовывал от нетерпения.
Екатерина насупилась.
— Еще успеете. Рассказывайте, что при дворе болтают. Из-за чего арестовали Бестужева?
— Помилуй бог! Вы и сами это знаете! Он же всем мешал. Он же всем графьям Шуваловым оскомину набил, Воронцову все мозоли оттоптал, — веселым шепотом сказал Нарышкин. — А рассказывают так… Будто бы французский посол Лопиталь получил депешу от своего короля, пошел с этой депешей к вице-канцлеру Воронцову и сказал: «Если вы не арестуете графа Бестужева, мы больше не союзники».
— Этого не может быть, — заметила Екатерина.
— Не может, так не может. Дело еще осложняется тем, что Апраксин с армией отошел на зимние квартиры.
— Но ведь Кенигсберг взят, — чуть ли не со слезами воскликнула Екатерина. — И потом, какое отношение Апраксин имеет к Бестужеву?
— Так ведь они дружки. Арестовали Апраксина, жди, что арестуют Бестужева. Вот и дождались.
— Апраксин с Петром Шуваловым дружки.
— Ошибаетесь, Петр со Степаном родственники, — рассмеялся Левушка, намекая на связь Шувалова с дочерью Апраксина. — А впрочем, все это вздор и сплетни, — добавил он уже серьезно. — А вот Бестужева жалко. Тут я с вами совершенно согласен.
Екатерина поняла, что больше ничего не добьется, и живо представила, как Левушка выходит из этой комнаты, встречает кого-нибудь из… ну, скажем, шуваловского круга. Интонации будут те же — доверительно-искренние, только слова другие:
— Канцлер-то? Негодяй! Тут я с вами совершенно согласен — и нечего его жалеть!
Поговорить бы… но с кем? Муж не любит Бестужева. С ним обсуждать эту проблему бесполезно. Хорошо бы увидеться с Понятовским, но она боялась и думать об этом. Раз арестовали Ададурова, то дело может касаться манифеста о престолонаследии, он косвенно также касался до этого. Весь ее кружок под угрозой. А Елагин? При чем здесь Елагин? Страшно думать, что он был другом покойного Репнинского. А может быть, не другом, но что-то их связывало… Похоже, стоит поговорить с этой девчонкой, фрейлиной Репнинской. Но что она может сказать, если ничего не знает? И писем у нее нет. О, какая мука!
К обедне великая княгиня явилась с жесточайшей головной болью. Никто с ней ни о чем не говорил, все вели себя так, словно ничего не знали о главном событии — падении канцлера, однако если она обращала на них взгляд, то замирали, ежились, а потом отводили глаза.
Следующий день начался с венчания двух кавалеров — Нарышкина и юного Бутурлина. Сам обряд венчания и последующие за ним праздники, ужин и бал, обещали быть очень пышными. Маршалом-распорядителем был сам прокурор Никита Юрьевич Трубецкой. Но все что-то мешкали начинать, уже и молодые испереживались, и публика устала. Ждали государыню, да так и не дождались. Не было ее и вечером на балу. Екатерина места себе не находила. Ей казалось, что достаточно только глянуть на Елизавету, и ясна будет ее судьба — жены наследника престола. Предчувствия были одно страшнее другого.
Перед ужином во время прохода по коридору, все шли к столу, она мельком увидела Понятовского. Он тут же замедлил шаги, намереваясь очутиться с ней рядом и заговорить, но увидел условный знак — скрещенные пальцы правой руки. Это у них давно обозначало — опасность! Для того, чтобы Понятовский рассмотрел знак в толчее, она поднесла пальцы к губам, словно желала почесать их.
После ужина Екатерина, веселая и возбужденная (знающие ее близко видели искусственность этого веселья), подошла танцующей походкой к Трубецкому.
— Какой яркий! Прямо петушиный хвост! — она тронула ленты маршальского жезла, который Трубецкой держал в руке, потом лицо ее приняло шутливо-серьезное выражение. — Никита Юрьевич, поясните. Нашли ли больше преступлений, чем преступников, или у вас больше преступников, чем преступлений?
Князя не обманул игривый тон, он понял всю важность вопроса.
— Мы сделаем то, что велело нам провидение, — он улыбнулся желчно. — А преступления отыскать не трудно.
Екатерина пошла танцевать, но спустя полчаса подошла к старшему Бутурлину с тем же вопросом. Отец молодожена был в хорошем настроении, и ответ его был мягче.
— Арестовали Алексея Петровича, а теперь ищем причину, почему мы это сделали, — сказал он со мехом. — Канцлер сам же нам за это и попенял. Документы, говорит, не умеете без меня толком оформить. Я думаю — обойдется. Какой епиграф, такой и епилог.
Ответы государственных мужей были как будто искренни, но вполне могло быть, что искренность их была нарочитой. Они просто отмахивались от нее, чтоб под ухом не жужжала.
