– Да я и без помощника обойдусь! – в полной растерянности проговорил Эдгар. («Ну! – мелькнула у него мысль. – Чего еще ждать от Элеоноры?»). – Я буду только рад, если Ксавье угодит королеве. Да и он пускай развлечется – мальчишка вел себя на войне как взрослый мужчина! Вот только завтра турнир, и Луи убедил меня принять в нем участие. А на турнире как раз оруженосец будет нужен.
– Если христианский рыцарь позволит, я могу быть завтра его оруженосцем! – послышался в это время голос, говоривший с заметным акцентом, но на достаточно правильном французском языке.
В проеме шатра стоял, приветливо улыбаясь, Рамиз-Гаджи.
– Вот это да! – воскликнул кузнец. – Ты что, уже встал на ноги? А лекарь Антуан говорил, что тебе дней пять лежать...
– У меня еще болят ноги, господин, но я могу ходить и хотел бы тебе пригодиться! – проговорил юноша, кланяясь с почтением, но без той льстивой угодливости, которая так часто раздражала христианских рыцарей в восточных людях – от купцов до эмиров. – Мой отец был богат, но он умер, и другие эмиры отдали все его имущество христианам, чтобы увезти хотя бы часть своего... У меня нет ничего, чем я мог бы отблагодарить тебя и твоего брата за мою жизнь и за свободу, которую ты мне вернул. Если можно, разреши хотя бы послужить тебе!
– Служи! – махнул рукой Эдгар. – Моя покойная матушка не раз говаривала: «Никогда не отказывайся от добра, которое тебе хотят сделать!» Поэтому для начала займись оружием. Коня приготовишь завтра с утра. Посмотри, в порядке ли седло. А я пока провожу леди Клотильду к ее шатру.
Начало турнира было назначено на полдень следующего дня, и к условленному времени все было готово.
Площадь посреди лагеря, обычно наполовину уставленную лавками торговцев, совершенно освободили и обнесли барьером. Сооруженные больше года назад, а за последние месяцы засыпанные отчасти песком и мусором возвышения и скамьи для почетных зрителей и распорядителей почистили, привели в порядок, даже устроили заново матерчатый навес, не так давно сорванный во время сильного урагана, дня два бушевавшего над равниной.
Прочертили и посыпали подкрашенными опилками полосу посреди ристалища – вдоль нее, по обе ее стороны, предстояло скакать выезжающим на поединок рыцарям.
Ровно в двенадцать часов дня (время сверили по сооруженным вблизи площади солнечным часам), заняли свои места герольды и их помощники. Площадь была уже битком набита людьми, и те, кому не хватило места вблизи барьера, что есть силы напирали на передние ряды, а молодые воины по очереди взбирались друг на друга, хотя смотреть было пока совершенно не на что.
Наконец под общий громовой рев на возвышении появились и стали занимать свои места предводители крестоносцев, точнее, те из них, кто по тем или иным причинам не собирались участвовать в поединках либо собирались отложить свое участие на самое окончание празднества. Для Филиппа-Августа, его сестры Алисы и для обеих королев были специально поставлены кресла. Принесли и еще одно, которое предназначалось Ричарду Львиное Сердце, однако он появился в боевом облачении, только без шлема, и уселся на барьер, как это сделали многие рыцари, тем самым показывая, что лишь ждет своей очереди вскочить в седло.
Эдгар и Луи тоже оказались на барьере, как раз против королевского возвышения. Алиса, впервые показавшаяся публично вместе с Филиппом-Августом, увидела издали графа Шато-Крайона и дерзко помахала ему платком. Это, впрочем, допускалось правилами куртуазных отношений, и Луи, не раздумывая, ответил даме своего сердца приветственным взмахом руки, на которой еще не было кольчужной перчатки.
В этот момент оба молочных брата заметили, что дам на возвышении больше, чем должно было быть – не шестеро, а семеро.
– Посмотри-ка! – воскликнул Луи. – Вот интересно. Кто это такая?
Рядом с королевой Элеонорой, на том самом кресле, которое должен был занять, но не занял ее венценосный сын, сидела совершенно незнакомая молодым рыцарям (да и всем остальным участникам и зрителям турнира) дама. Это была, насколько они могли разглядеть на таком расстоянии, совсем юная девушка, одетая роскошно, однако несколько странно. Ее изящный наряд представлял собой живописное сочетание христианской и восточной одежды. Бордовое платье с прямоугольным вырезом, богато затканное золотом, было под стать Парижу или Лиону, однако голову незнакомки украшала шелковая розовая чалма с приколотым надо лбом золотым полумесяцем. Сзади на нее было накинуто прозрачное покрывало, край которого девушка набросила себе на лицо. Но оно закрывало лишь ее подбородок и губы, оставляя все остальное открытым, и Луи с Эдгаром, хотя и смотрели издали, сумели разглядеть большие темные глаза, с живостью и любопытством смотревшие на поле предстоящей битвы.
– А она прехорошенькая! – шепнул другу Шато-Крайон. – Только вот откуда королева ее взяла?
– С чего ты взял, что ее откуда-то взяла именно королева? – немного удивленно спросил Эдгар. – И какую из королев ты имеешь в виду?
– А какая из королев посмела бы еще посадить неизвестную даму в кресло Ричарда? – пожал плечами Луи. – Да и сидят они рядом и, вон посмотри, даже о чем-то шепчутся! Ничего не понимаю...
В это время раздались звуки труб, и старший из герольдов объявил о начале турнира и зачитал список рыцарей, заявивших о своем участии. Их было не так много. Во-первых, потому, что для участия в этом состязании были приглашены не все желающие, как бывало обычно, а лишь те, кто проявил особую отвагу при недавнем штурме акрских укреплений. Таковых было, впрочем, немало, однако некоторые накануне были ранены либо покалечились, как граф Шампанский, другие слишком усердно пировали и не чувствовали себя готовыми к битве, третьи потеряли в сражении коней и еще не сумели подобрать им замену. Всего подтвердили свое намерение выехать на ристалище двадцать восемь рыцарей. По правилам жребий решал, кому с кем биться, однако у двух самых знатных участников – короля Ричарда и герцога Бургундского – было право выбора, и они собирались рано или поздно воспользоваться им, а до того жребий тянули двадцать шесть человек.
Луи выпало сражаться в четвертой паре, его соперником оказался, к некоторому его смущению, легендарный Конрад Монферратский. У того и у другого были отличные лошади, и поединок обещал быть настолько интересным, что на скамейках и вдоль барьера даже смолкли разговоры и шум.
Труба подала сигнал, оба рыцаря дважды проехали вдоль черты навстречу друг другу – каждый таким образом приветствовал соперника. Затем снова разъехались и, дав коням шпоры, помчались вдоль черты, нацелив копья с тупыми концами друг другу в грудь. Но так как грудь того и другого надежно укрывали мощные треугольные щиты, каждый понимал, что в последнее мгновение искусный соперник приподнимет копье, чтобы ударить в закрытую сплошным шлемом голову. Такой удар грозил промахом, но в случае попадания соперник едва ли усидит в седле.
Уже искушенный в боях, Эдгар однако впервые видел турнирный бой. И понял, что хотя на турнирах смерть редкая гостья, убивают здесь только случайно, выглядит все это в чем-то даже страшнее обычной битвы. Эти одиноко несущиеся посреди пустой площади кони, грозные фигуры покрытых железом всадников, склоненные вперед, неотвратимо нацеленные копья, – все это вызывало трепет и острое волнение.
– Матерь Божия, помоги ему! – прошептал кузнец.
Удар! Оба противника попали друг другу в голову, оба пошатнулись, но невероятным усилием удержались в седле. Оба копья с треском разлетелись одно пополам, другое – на три куска.
– Возвращайтесь! – скомандовал герольд, когда рыцари почти одновременно показали взмахом руки, что в силах продолжить поединок.
Снова разъезд, сигнал трубы, снова бешеная скачка и копья, устремленные одно к другому... Удар! На этот раз Луи промазал, не попал в голову маркиза, в то время как тот прицелился точно. Но Шато-Крайон и на этот раз усидел в седле. Его копье осталось целым, копье Конрада снова переломилось.
