Великолепные руины - Ченс Меган

Я прыснула со смеха.

– Что? – спросила Голди. – Я что-то пропустила? О нашем приеме там сказано?

– Нет, меня рассмешил этот абзац о «маленькой сиротке Энни». Она действительно декламировала этот стих на балу?

Кузина бросила на меня странный взгляд:

– Этот колумнист просто умничает. Поэтому его колонки самые лучшие.

– Ты хочешь сказать, что на самом деле этого не было?

– Да нет! Я уверена, что все так и было. Ханна придет в ярость, потому что он всем дал понять, что она напилась, а ее отец, без сомнения, затребует извинения. Мистер Бандерсмитч всегда подбирается слишком близко к непозволительному. Вот почему его все читают. Рано или поздно «Вестник» его уволит. Ну, а что про нас? Мы там где-нибудь упомянуты?

– В этой колонке ничего нет, Голди. Но ведь газета вчерашняя. Наверное, он просто не успел еще написать новую статью.

Кузина поразмыслила.

– Пожалуй, ты права, – согласилась она и поправила шляпу перед роскошным зеркалом в фойе. – Да, ты, конечно, права!

Мы подошли к ожидавшей нас карете. Я взобралась внутрь, а Голди велела кучеру отвезти нас в «Эмпориум». Мы тронулись, и мне впервые представилась реальная возможность рассмотреть город, которому предстояло стать моим домом.

Под натиском солнца утренний туман расползся по щелям. Накануне, когда я приехала, туман был слишком плотным, чтобы в нем можно было различить хоть что-то, кроме призрачных теней разных строений. Меня, конечно, поразило, что карета ехала не по разбитым ухабистым колеям, а по булыжным мостовым. Но даже узнав, какие особняки тут имелись, я затруднялась выбросить из головы яркие впечатления, почерпнутые из журналов, которыми обменивались женщины в пансионе. Из рассказов Брета Гарта о бивачных кострах и шахтерских городках.

С вершины холма мы быстро въехали в район деревянных построек с необычным декором. Вывески и витрины лавок пестрели китайскими письменами; женщины несли тюки и корзины с продуктами от лотков, сплошными рядами обрамлявших узкие улочки, на которых играли ребятишки и толклись мужчины с косичками, как у Ау, – все в башмаках на плоской подошве, темных туниках и шароварах, со шляпами на головах.

– Чайнатаун, – коротко пояснила мне Голди. Ничего подобного я раньше не видела, и любопытство подвигло меня дотошно разглядывать всех и все, но потом мне вспомнились слова кузины о тонгах. А Голди после паузы продолжила:

– Здесь абсолютно безопасно в дневное время, но ночью сюда лучше не заходить.

Так же быстро, как мы заехали в Чайнатаун, мы из него выехали. Деревянные лачуги сменились домами с эркерами и безвкусным, пряничным декором. Мы оказались в деловой части города. Провода, тянувшиеся от многочисленных телефонных и телеграфных столбов, нависали паутиной над тротуарами; многоголовые газовые фонари высились над грязными улицами, утопавшими в нечистотах и навозе, напоминая мне о доме. Толпы торговцев-разносчиков и телеги безмятежно игнорировали кареты, фургоны и автомобили, и люди чудом избегали несчастья, проносясь мимо по канатной дороге, устроенной посередине улицы. Мужчина с дюжиной мертвых кроликов и десятком птиц, подвешенных к его ремню, настырно призывал: «Дикие кролики! Утки! Закупайтесь у меня свежей дичью!»

Это был не Нью-Йорк, но и здесь ощущалась та же характерная городская пульсация, отражавшаяся от земли и отдававшаяся в моем сердце. Пульсация, порожденная громыханием железных ободов по брусчатке, лязгом фуникулеров, болтовней сбившихся в кучки людей, лаем бродячих собак, предупредительными возгласами велосипедистов, вилявших из стороны в сторону стремительнее мух, и настырными зазывными выкриками газетчиков. И все же имелось в этом городе нечто, мне совершенно незнакомое. И дело было не только в запахе моря, висевшем в воздухе вместо зеленой гнили маслянистых рек. И не в улицах – настолько крутых, что все замирали на полпути, чтобы перевести дух. Сан-Франциско поражал своей устремленностью к расширению и жаждой перемен. Он вызывал тревожное беспокойство и одновременно восхищал. И во мне тоже что-то всколыхнулось и забурлило. Быть может, трепет перед жизнью с нового листа?

Карета остановилась перед гигантским каменным зданием в стиле боз-ар, с огромным арочным входом и многочисленными окнами, стройными рядами рассекавшими фасад.

– Это «Эмпориум». Ты, наверное, никогда не видела таких магазинов, – сказала Голди.

– У нас есть магазины в Нью-Йорке.

– Но не такие, как этот, – самодовольно возразила кузина. – Мы можем купить здесь все, что тебе нужно, а остальное найдем в «Сити оф Парис».

«Эмпориум» и правда показался мне отличным от нью-йоркских магазинов. Но вовсе не из-за своей величины. Просто для меня универсальные магазины Нью-Йорка были местами одних только грез. Да и грезы эти были связаны с возможностью устроиться там на работу продавщицей и важно стоять за прилавком, принимая заказы. А о том, чтобы зайти внутрь и купить себе что-нибудь, я даже не мечтала. Уж слишком дорого там стоили вещи.

– Мы выбросим твою одежду сразу по прибытии багажа. Все равно я уверена, что у тебя нет ничего подходящего для Сан-Франциско. Климат здесь совершенно другой. И тебе не потребуются вещи теплее шерстяного жакета, – щебетала Голди, наматывая мне на шею очередной шарфик и натягивая мне на руки перчатки. Я же ощущала себя наряженным майским деревом, а продавщица семенила за нами следом, заискивающе приговаривая: «Этот цвет вам тоже к лицу, мисс».

Голди считала, что мне потребуется масса вещей: широкополые шляпы с цветами, блузки с рисунком, юбки и костюмы для прогулок, платья для чаепитий и туфли. Кузина предпочитала смелые, яркие цвета и с презрением отвергала предлагаемые мной умеренные расцветки:

– Говорю же тебе, Мэй, ты теперь в Сан-Франциско!

Мне нравились изящные, утонченные наряды, но Голди вращалась в высшем свете, за которым я прежде наблюдала лишь издалека. И откуда я могла знать, что в моде были шляпы с совами, что белые перчатки уже никто не носил, а яркие цвета считались более актуальными?

Я то и дело оказывалась в новой примерочной, портниха снимала мерки и подкалывала булавками ткань, а Голди обходила меня вокруг, приложив палец к своей полной нижней губе и бормоча:

– Мне не нравятся эти заломы и складки. Этот лиф надо сделать более открытым. Да, вот так!

– Голди, ты действительно полагаешь… Так чересчур низко!

– Хочешь походить на Мэйбл Бёрнс?

– А кто такая Мэйбл Бёрнс?

– Самая старомодная девушка в Сан-Франциско. Эта особа едва ли старше тебя, но судя по тому, как одевается, она уже поставила на себе крест. Как старая дева. Так она никогда не найдет себе мужа!

Сама я о поисках мужа раньше не задумывалась. Слишком много было других забот – главным образом безденежье и матушкино пренебрежение к укладу жизни в нашем районе. Теперь будущее виделось мне в новом свете. И кто знал, что оно мне готовило?

– Я не хочу выглядеть старомодной…

– Предоставь это мне, – заверила меня Голди.

Как же я доверяла ей с самого начала! Я всецело положилась на кузину. Мне так хотелось иметь красивые вещи, подругу… Соблазн был настолько велик… Сама того не сознавая, я оказалась слишком слабой, слишком уязвимой. Ведь у меня никогда не было ничего подобного. И кто бы отказался от платья с бело-голубой кружевной отделкой? Голди была права: розовый цвет вовсе не выглядел кричаще-ярким! И вырез у ажурного бального платья оттенка слоновой кости тоже не казался чрезмерно открытым. А сколько в «Эмпориуме» продавалось юбок, блузок и жакетов, великолепно сочетавшихся друг с другом! А сколько разных нарядов из шотландки и тканей в полоску, которые смелые модницы носили вместе. А этот костюм из шелка, что струился как вода сквозь пальцы! Как чудесно он искрился и переливался на свету… В конечном итоге я все-таки позволила Голди углубить декольте в обмен на привилегию носить столь замечательный наряд.

А потом мы побывали в «Сити оф Парис», где купили комбинации, украшенные фестонами из кружев и лент. Наконец-то у меня появилось стоящее модное нижнее белье – вышитые лифы-чехлы, ночные сорочки и настоящие шелковые чулки! А еще носовые платочки и шарфики. Все покупки мы отослали домой. Мне было немного не по себе от той суммы, которую мы извели, но Голди лишь отмахнулась от всех моих протестов.