Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович

— Что там опять? — спросила Нина. Она уже привыкла, что из Петербурга не исходит ничего хорошего.

— Они теперь реформисты, реформаторы, — сказал Грибоедов. — У них масштабный план реформ. Они хотят самоуправление, хотят земство. У них теперь Милютин. Ты его не знаешь, и слава богу. Они теперь решили, что время дворянства прошло, пора постепенно подпускать к управлению массу и, как им теперь кажется, умственный слой. При покойном императоре была отлаженная система, Россия была часть мирового процесса. Он был, конечно, насквозь фальшивый человек, ложь, тщеславие, — но по крайней мере следовал принципам и даже имел их. И всё работало. Сказано ведь: если у тебя в России что-нибудь работает, то отойди и не мешай. Существовала прекрасная система, ковала всему миру гениев и сплавляла в Европу, завелась даже вольная русская пресса, только за границей… Нет, теперь они хотят растить таланты у себя и привлекать их к управлению. Хотят монархию — но чтобы выглядело как в Америке. Очень хорошо-с, пускай попробуют. Если им не нужна Чёрная речка, у них будет Красное море.

Нина знала у него этот желчный тон и знала, что надо дать ему выговориться. Они всё друг о друге понимали с первого взгляда, несмотря на пропасть в двадцать лет. У таких мужчин не бывает других спутниц, они всегда влюбляются в учениц или в дочь ближайшего друга. Такого человека должен был играть Тихонов. Так и ожидалось, что он сядет сейчас за рояль, но вместо вальса e-mall запоёт «В этой роще берёзовой». Проживи он чуть дольше, непременно написал бы эти стихи.

— Что же теперь из всего этого будет? — спросила она, подначивая его высказаться, и подперла голову рукой, предвкушая наслаждение.

— Что будет? — переспросил он. — Я всё тебе расскажу, что будет. Будут, как всегда, российские реформы, вследствие которых реформатору приходится отменять самого себя. Ему это не нравится, а кому такое по вкусу? Он сердится и вытаптывает даже то немногое приличное, что было при покойном императоре. Он видит, что происходит нагноение, как если бы топор вошёл в дерево и дерево всеми своими волокнами его выталкивает. Надобно как-то унять начавшийся процесс, запугать всех насмерть, а реформатора уже считают добрым, уже распустились, уже воровство такое, какого никогда не бывало, потому что знали страх… Нет, я всё расскажу им, что будет! Полезет изо всех щелей обнаглевшее студенчество, распространяя вокруг себя такой густой и кислый запах заматерелого табаку, что рядом стоять невозможно. Женские курсы, молодые ведьмы, бритые головы, очки, — он словно начисто забыл, как сам мучился без очков. Из него полез ретроград, но она любила, она обожала ретрограда! Это были древние корни, даже, пожалуй, шляхетские. — Пойдёт, как это обычно бывает, лечение внутренних болезней внешними припарками. Потребуется война. На сей случай отлично срабатывает Польша, они затем только и держат Польшу, не отпуская, хотя, по совести, давно надо бы ампутировать эту гангрену; но нет, они будут всякий раз заново расчёсывать эту гангрену и снова вешать, вешать, вешать! Чтобы только в России все заткнулись. Поляки всякий раз надеются и всякий раз попадаются. Затем, вероятно, им понадобится Кавказ или что-нибудь вроде, какие-нибудь братья славяне, которых надо выручать, любимые единоверцы где-нибудь под турецким игом… В России все сюжеты начинаются в салоне, а кончаются на каторге, иногда, как вариант, на войне, а иные локации не предусмотрены. И, разумеется, будет большая кровь. В ответ на террор отцов будет террор детей. Да в России очень легко предсказывать, знай экстраполируй. Мы всё это уже видели, — он повысил голос и перешёл почти на визг. — Видели! Драма в том, ma chère, что русские свободолюбцы — тираны хуже русских автократов, потому что ещё и дилетанты вдобавок. А ты думаешь, если бы Рылеев и все они победили, настал бы на земле мир и в человецех благоволение? Да они вешали бы втрое больше, чем Робеспьер рубил! Они придумали бы какую-нибудь русскую гильотину на основе виселицы, вся русская аристократия висела бы, а когда обнаглели бы и взбунтовались мужики — вешали бы мужиков, после чего Рылеева повесил бы Пестель! Нельзя, нельзя в этой системе допускать до свободы. Николай был прав, трижды прав, придумав в этой системе прекрасную лазейку для выхода гениев — ну и спасибо, и довольно, и ради бога ничего не предпринимайте!

— Ты сам говорил, — сказала она ласково, но твёрдо. Она знала: если ему не возражать, он разозлится ещё больше и кровопускание понадобится уже ему самому. Он был то, что называется sujet nerveux et bilieux [2] (я же говорю — Тихонов). — Ты сам говорил, что без прогресса будет тупик, что они Крымскую войну проиграли потому, что побоялись аппарата Морзе.

— Ну да, — сказал он устало, — тоже верно. Без прогресса тупик, с прогрессом тупик. Я думаю, эта система изначально была рассчитана не надолго, она и так уже должна была перестроиться после смуты, а построилось всё то же самое. Но так по крайней мере спасали гениев и снабжали ими Запад. А теперь этого не будет, теперь они говорят, что гении нужны им самим. Они сначала их призовут, дадут все полномочия, расставят их на комитеты. Потом им покажется — и вполне справедливо, — что власть уходит из рук. Тогда они сделают с этими прогрессистами, как со Сперанским и хуже, чем со Сперанским. Они разгонят все комитеты, а тех, кто имел наивность им поверить, законопатят в каторгу. И знаешь, что хуже всего? — он выговорился, ослабел и улыбался почти нежно, как после кровопускания. — Всего хуже, что при Николае «Современник» давили, давили, вырезали оттуда целые тетради — но он выходил. А при Александре, добром реформаторе Александре, они его закроют, прихлопнут, и не просто прихлопнут, а заставят сперва юлить, унижаться, петь оды. И когда они споют оды — их прихлопнут с тем бóльшим наслаждением, с каким выдавливают прыщ или давят хруща! При тирании тут редко, в виде великого исключения, возможны чувства добрые; а при свободе либо смута, либо такой террор, что святых выноси. Немудрено, что я им больше не нужен. Мы можем теперь уехать, Нина. Холера — прекрасный повод. Холера ясна, как говорила Лавиния. Да, в конце концов, теперь и Лавиния уедет, вот увидишь. Сергей умер, что ей тут делать?

Безрассудный князь Сергей Трубецкой действительно умер. Все попытки Грибоедова спрятать их в Грузии ни к чему не привели, они были чересчур медлительны, как всегда бывает, когда за дело берутся дилетанты. Но Грибоедов был профессионал и сделал всё как нельзя лучше. Рядом с могилой Грибоедова соорудили надгробие Нины. Александр по многолетней привычке к остроумным кощунствам хотел, чтобы рядом с красавицей, обнимающей крест на его надгробии, изваян был красавец, обнимающий крест Нины, — но Нина решительно воспротивилась, сказав, что в красавце все будут угадывать генерала Орбели, тщетно домогавшегося её двадцать лет. Александр рассмеялся и махнул рукой. В июне 1859 года куратор Чёрной речки об руку с супругой навеки покинул Грузию, дав императору слово никогда не возвращаться. Клятва участников Чёрной речки не нарушалась никогда — ни до, ни после её официального прекращения; но, разумеется, спустя десять лет она понадобилась снова, в точности как и предсказывал обладатель самого горького ума. И никто из них в самом деле не возвращался — до того рокового апреля, в котором всё пошло наперекосяк.

В первую ночь в Париже Нину разбудил хохот супруга.

— Что, Саша? — спросила она тревожно, решив, что ум его не вынес горя и разлука с родиной прикончила великий рассудок.

— Вообрази, Нина! — хохотал он, приподнявшись на постели; они продолжали спать вместе, ибо всё ещё наслаждались обществом друг друга после тридцати лет брака. — Вообрази! Мы лежим тут… а они все думают, что мы лежим там!

И, покачав головой, она тоже невольно рассмеялась. На него невозможно было долго сердиться — если, конечно, ты не русский царь.

8

В июле к ним приехал Фаддей — якобы лечиться, на самом же деле повидаться. Видаться им было необязательно, а вот полечиться следовало. Выглядел он ужасно, и очень может быть, что спасти его ещё можно было, если бы привлечь лучшие силы французской медицины. Но лечиться он не хотел, а хотел получить отпущение грехов. Он всё-таки очень мало знал Грибоедова. Впрочем, он сам назвал его истинно религиозным. Истинно религиозный человек никогда не отпустил бы грехов персонажу вроде Фаддея.