Аудур Ава Олафсдоттир
Эдем
2026
Auður Ava Ólafsdóttir
Eden
Перевел с исландского Вадим Грушевский
Дизайн обложки Анны Стефкиной
© Auður Ava Ólafsdóttir, 2022
Published by arrangement with Éditions Zulma, Paris
© Грушевский B. C., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026
* * *
Возьмите ученого-лингвиста, такой же редкий вид, как деревья в Исландии, и остров, покрытый лесом всего на 3 %, — не самое лучшее место для возвращения Древа Эдема. Добавьте к этому экзистенциальный кризис (среднего возраста) и цивилизационный кризис. Получится «Эдем».
MARIANNE
* * *
Ты спрашиваешь: что такое жизнь? Это все равно что спросить: что такое морковка? Морковка есть морковка, и больше ничего неизвестно.
Антон Чехов [1]
Назовите мне хорошее слово,
Полезное слово,
Правдивое слово.
Но ради моего слова:
Пусть оно будет коротким.
Торстейтн фра Хамри [2]
МКС
Самолет проносится по полосе и взлетает, а я придвигаюсь к иллюминатору и вижу, как из дома где-то в пригороде выходит женщина и открывает дверцу машины, в которую садятся двое детей с рюкзаками за спиной; я вижу их так, будто они совсем рядом, — я даже могу разглядеть их лица, но потом самолет стремительно возносится к небу и все уменьшается в размерах. Я вижу, как земля распадается на ровные квадратики, а город преображается в сияющую череду огней; с такой высоты планета кажется необитаемой, а мир выглядит таким, будто люди поспешно покинули его, не погасив свет, не выключив телевизор и даже не сняв кастрюлю с плиты. Пару мгновений я смотрю на реку, которая, пересекая не одну страну и несколько границ, бежит к морю, с той же самой водой и рыбой, которая откладывает икру в одной стране, а вылавливается уже в другой. Я пытаюсь вспомнить вопрос из давнишнего экзаменационного билета по географии, он касался того, чем занимаются люди в городах, где есть реки. Там вроде как производят иголки для шитья? Вскоре земной пейзаж исчезает под белой пеленой облаков, и я оказываюсь в безграничном пространстве того же сине-ледяного цвета, что послужил фоном иллюстрации из Библии: той, где на берегу реки свои крылья распростирает ангел, а на переднем плане стоят двое босоногих детей. Здесь, наверху, благодать, абсолютная благодать, и я откидываюсь на спинку своего кресла 29F, закрываю глаза и, через мгновение вырвавшись из атмосферы, оказываюсь на орбите Земли, где вокруг меня летает космический мусор, кружа вместе с космическими кораблями миллиардеров и со спутниками, что прочерчивают наши передвижения на карте. Тут я решаю заглянуть на МКС, где полные азарта русские кинематографисты как раз сейчас снимают сцену из фильма о женщине-хирурге, которую играет Юлия Пересильд. Ее отправили на космическую станцию, чтобы она в срочном порядке сделала операцию космонавту, у которого случился сердечный приступ (его сыграл настоящий космонавт Шкаплеров) [3]. Они хотят выпустить фильм раньше, чем Том Круз закончит свою, голливудскую, картину, сцену из которой также намечено снять вне земной атмосферы и где речь тоже идет об операции по спасению, но не одного человека, а всего человечества от надвигающейся опасности, и это напоминает мне о кем-то сказанных словах: тот, кто спасает одного человека, спасает все человечество, а тот, кто убивает одного человека, убивает все человечество. Меня пронзает мысль о том, что космонавты будто бы плачут и, когда человек отдаляется на приличное расстояние и больше не различает границ, он забывает обо всех людских склоках на Земле, о том, что земля нагревается, а уровень моря постоянно повышается, и вместо этого видит, как все превращается в единый сплав, где каждый предмет — часть одного целого; и правда, поражаешься тому, насколько мала Земля, раз уж она вращается не только вокруг Солнца со скоростью сто восемь тысяч километров в час, но и вокруг своей оси со скоростью тысяча шестьсот девяносто километров в час, и, когда понимаешь, как мало нужно, чтобы она сошла со своей колеи, верх берут чувства, и люди в обнимку плачут. Затем я начинаю размышлять о том, что в тот же день, когда русские кинематографисты вернутся на Землю, с мыса Канаверал во Флориде к Юпитеру будет запущен космический аппарат «Люси», которому предстоит бороздить межзвездные дали двенадцать лет и покрыть расстояние в шесть миллиардов километров, чтобы исследовать восемь троянских астероидов, которые проносятся вокруг Солнца вместе с газовыми планетами, обгоняя Юпитер или слегка отставая от него. «Люси» назвали так в честь самого древнего ископаемого человека, которому вроде как три с лишним миллиона лет, и для меня как лингвиста вполне естественно полагать, что когда я оставлю позади шесть миллиардов километров и буду созерцать третью планету от Солнца — бледно-голубую точку размером с игольное ушко в черноте космоса, то подумаю, что все люди на Земле связаны друг с другом благодаря общей праматери, жившей в Африке и, вероятно, говорившей на каком-то палатальном языке.
Якобсдоттир
Так повелось, что симпозиумы по исчезающим малым языкам проводятся в захолустных деревнях вдали от проторенных маршрутов, зачастую где-нибудь в лесу или высоко в горах (на языке вертятся такие выражения, как «на отшибе» или «у черта на рогах», — это сильнее меня), что для лингвиста, живущего на острове к северу от Полярного круга, обычно означает два перелета, а потом, возможно, и три пересадки с поезда на поезд. Мне даже как-то случилось проехать последний отрезок пути на автобусе, а еще помню один симпозиум, на который я шла пешком из одной горной деревни в другую, таща на спине рюкзак, в котором лежал ноутбук, где в PowerPoint был сохранен доклад на тему: «Каким должно быть минимальное количество носителей языка, чтобы имело смысл его сохранять? И какой ценой?» (один из тех предметов, что обсуждается на всяком симпозиуме без того, чтобы прийти к каким-либо выводам). Еще одна традиция заключается в том, что в месте, где проводится симпозиум, почти нет жителей, за исключением двух-трех стариков, говорящих на практически вымершем диалекте (на конференциях мы также вели дискуссии без конца и края о том, включать ли исчезающие диалекты в ту же категорию, что и исчезающие национальные языки).
Деревня, в которой проводится симпозиум, находится в горах, на приличной верхотуре, и женщина, что по поручению организаторов встречает меня на вокзале, держит листок, на котором от руки написано «Якобсдоттир». На женщине необычайно большие солнечные очки. Она здоровается и сообщает, что до места нам добираться полчаса на машине. Я сажусь впереди, и дорога петляет и извивается через лес, становясь все более крутой. Мне в голову приходит глагол «нареза́ть». Моя сопровождающая объясняет, что лес, вообще-то, простирается по обе стороны границы, которую за последние сто лет не раз переносили, так что деревни по соседству не всегда принадлежали одному и тому же государству. Женщина, которая то и дело убирает руки с руля, дабы на что-то указать и сделать свои объяснения нагляднее, добавляет, что в последнее время в этой местности возникло определенное напряжение, но не между жителями, которые говорят на одном диалекте и имеют родственников и друзей по обе стороны границы, а из-за терок между властями. Я не могу не заметить в лесу обширные участки опаленной земли и почерневшие пеньки, о чем сообщаю моей попутчице; та подтверждает, что лес понес серьезный ущерб в результате пожаров, полыхавших прошлым летом из-за аномальной жары в сочетании с сильной засухой.
