К востоку от Арбата - Кралль Ханна

ТОВАРИЩ М. Я посмотрела представление — и что я из него поняла?.. Все твердят: это идеология. Причем не кто-нибудь, а положительная героиня говорит: бог, бог, бог… Что это — отрицание влияния окружающей среды?

КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК. Человек — не только часть коллектива, но и самостоятельная единица. Нельзя ссылаться на коллектив, если весь коллектив поступает неправильно. Сначала вы должны разобраться в происходящем наедине с самим собой. (Аплодисменты.)

ДРАМАТУРГ. На наших глазах постепенно умирает театр, который мы когда-то очень любили, — театр Образцова. Он превращается в театр, подобный МХАТу, с прекрасными актерами и спектаклями, из которых ушла живая мысль. В связи с чем хочу сказать об этом спектакле, в этом театре… Это не просто очередная постановка, а рождение нового кукольного театра.

ТОВАРИЩ Л. Товарищи, сидящие в зале! Кто из вас готов защищать литературно-философское течение — экзистенциализм? Никто! А почему?

КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК. Я буду защищать!

ТОВАРИЩ С. ТОВАРИЩУ Л. Во-первых, попрошу вас не разговаривать с людьми в таком тоне. Здесь сидят актеры, приглашенные гости, уважаемые люди.

ТОВАРИЩ Л. Семь месяцев назад у нас выступал товарищ, который со всей ответственностью предупреждал: понимаете ли, тут такое дело, у Ануя в «Жаворонке» очень много экзистенциалистских понятий…

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Вся литература этим пропитана, вся мировая литература.

ТОВАРИЩ Л. Вот именно, не зря нас предостерегали! (Смех.) И последнее. О статуе. (В финале те, кто сжег Жанну на костре, выносят на сцену памятник ей — огромную гипсовую бабу с мощным бюстом, прикрывающую срам щитом. Аблынин говорит, что его вдохновила статуя девушки с веслом, созданная в тридцатые годы. Тогда еще было не принято ваять обнаженные фигуры, поэтому девушку нарядили в купальник — а раз купальник, то и весло. Так появилась крепкая спортсменка с веслом, по сей день пугающая народ в московских парках.) Не оскорбятся ли французы, увидев такое на сцене? Об этом следовало бы серьезно подумать.

ТОВАРИЩ К. Прошу товарищей артистов меня извинить, но я ничего не вынес из того, что они хотели сказать. На данном этапе я все время старался слушать, даже голова разболелась, и не сумел понять…

ТЕАТРОВЕД. Аргумент, что кто-то чего-то не понял, считался у нас весомым много лет назад. В ту пору если люди чего-то не понимали, это говорило против произведения. Этим людям никто не решался сказать: если вы не поняли, то либо недостаточно развиты интеллектуально, либо у вас что-то не в порядке с психикой… Сегодня заявление «я не понимаю» — не аргумент. И если зритель говорит «не понимаю», это беда его, а не театра.

P.S.

В Союзе композиторов мы прослушали новую советскую оперу — «Пассажирку» Мечислава Вайнберга, либретто которой написано на основе повести Зофьи Посмыш.

Как легко написать: «прослушали новую оперу…» Именно так пишут в информационных сообщениях журналисты. Впрочем, к этой фразе и сводится все, что произошло в маленьком зале Союза композиторов на улице Неждановой.

В небольшом помещении собрались несколько композиторов — Шостакович, Кабалевский, — а невысокий сгорбленный взволнованный автор оперы сидел за роялем и пел.

Он пел то визгливым сопрано, то басом, хрипя и задыхаясь. Пел голосом надзирательницы Лизы и тенором ее мужа Вальтера, порядочного человека, немецкого дипломата, на роскошном океанском пароходе. («Ты все мне сказала?» — поет Вальтер. «Да», — поет Лиза. «Нет. Нет! Нет!» — кричит хор хриплым голосом Вайнберга.) Вот композитор поет партию польской узницы Марты, а вот — поет голосами девушек из лагерного барака. Играет и поет оперу об Освенциме.

В тревожном, нервном аккомпанементе — голоса эсэсовцев и страх смерти, и газовые камеры… конечно, это очень сложная и очень новаторская музыка, но, видимо, ее вовсе не обязательно понимать, потому что, когда она смолкла, мы смотрели на клочок неба и серую стену за окном дома Союза композиторов с глубоким облегчением. Смотрели и радовались, что можем видеть это небо и эту стену и что не о нас поет композитор за роялем.

ФИЗИКИ

Дубна существует двадцать лет. Старый научный центр, на десять лет старше новосибирского Академгородка.

В Новосибирске тон задают тридцатилетние, в Дубне — те, кому за сорок.

Институты они заканчивали после войны, еще в солдатских гимнастерках, в большой мир тайн атома вступали в единственных брюках и кедах. «Нам тайны нераскрытые открыть пора, мы тайны эти с корнем вырвем у ядра» — поется в бодром «Марше студентов-физиков». Они строили новые синхрофазотроны, открывали новые миры, формулировали новые теории. А потом покупали новые брюки и кожаные туфли и переезжали в приличные квартиры, как пристало людям, обладающим научным цензом.

Они до сих пор не нарадуются отдельной квартире и холодильнику «ЗИЛ-Москва». Им все досталось поздно, тяжелым трудом, и потому они умеют это ценить.

Они помнят войну, послевоенный голод, годы сталинизма, роль XX съезда… Они взрослые. Благоразумные. Они знают, что их работа позволяет заглянуть в тайны атомного ядра и при этом надежна, стабильна, востребованна. И будет востребованна всегда. Известно, какова роль физики в современном мире. Их роль.

Итак, мыслят они серьезно. Эффектных жестов избегают. И вообще на патетику — особенно бессмысленную — их не купишь.

Они, правда, во многих отношениях уступают молодым. Интересы у них более скромные. Занимаются они преимущественно наукой. Работают по десять — двенадцать часов, потому что это необходимо, если хочешь, чтобы у тебя что-то получилось. Те, в Новосибирске, тоже много работают, но находят время и для клуба, дискуссий, кинопросмотров, ожесточенных споров на философские темы, организации художественных выставок и даже для фехтования. Вечера в Доме ученых в Дубне не будоражат умы. Если из Москвы приезжает театр, они, конечно, пойдут на спектакль, но сами в московские театры ездят редко. Дорога на поезде занимает два часа, на машине — полтора.

Они объясняют это возрастом. Разумеется, не отсутствием энергии, а отсутствием привычки. Когда им было привыкать? Во время войны? После? У них не было фортепиано, никто не заставлял их играть гаммы и ходить в Большой театр, а в их студенческие времена даже на импрессионистов смотрели косо. Они стараются наверстать упущенное, и некоторым это удается. В особенности теоретикам.

Если в квартире висит портрет Хемингуэя, тот самый, в свитере (причастность к мировой литературе), — это, скорее всего, жилище теоретика. На полке там стоит Хаксли на английском (знание языков), «История кино» (широта интересов), кусок резного деревянного наличника с русской избы (любовь к фольклору) и несколько старых икон. Как нам стильный секретер, так физику-теоретику полагается иметь хотя бы одну Богоматерь XVI века. Есть люди, которые специально ездят по деревням и скупают старые иконы; задрав цену до трехсот рублей — простому смертному это уже не по карману, — они спокойно завязывают мешок: «Ничего, физики возьмут».

Теоретики — вот кто поддерживает миф, окружающий профессию физика. Истоки его глубже: великие научные открытия, широкое применение физики в других областях, наконец — атомная бомба. К людям, которым все это по плечу, поневоле относишься с уважением. Поэтому из книг и фильмов исчез смешной рассеянный ученый с бородкой и появился другой, на добрых тридцать лет моложе, безукоризненно одетый, у которого на все найдется ответ, хлесткий и глубокий одновременно. Человек, совершающий важные открытия и терзаемый мировоззренческой тревогой.

Поскольку физика может дать объяснение многим проблемам современного мира, поскольку использует при этом железную логику — в отличие от гуманитариев, которые, иногда даже будучи правы, правоту свою ощущают лишь фибрами души и неспособны должным образом ее доказать, — возникает убежденность в исключительности положения физика и даже в его особой миссии.