Пансионат - Пазиньский Петр

Сосна, печальнейшее из деревьев. Пан Хаим объяснил мне это несколько лет спустя.

— Каждая сосна — сокровище. До войны я давал деньги на Керен Каемет. В конце каждого месяца в нашу гимназию приходили люди с синей банкой. Деревья для Галилеи. Директор кривился, он был убежденный бундовец, но собирать деньги разрешал, только так, чтобы он не видел. Сам не дал ни гроша.

Директор Райзман хотел остаться и в Польше бороться за лучшее будущее. Сион, объяснял он пану Хаиму, — это решение для горстки молодежи. Массы все равно не поедут, им нужна достойная жизнь здесь, на берегах Вислы. А разве у нас есть другое место, куда еврея можно взять и пересадить, словно дерево? Нищего, больного и старого? Вырвать с корнями, которые он пустил столетия назад, и обречь на очередное изгнание? Нам нужна еврейская автономия в общем государстве. Государстве простых людей, будь то евреи, поляки или украинцы. И директор Райзман боролся за свое государство, за прогресс и справедливость, помогал писать воззвания и сочинял пламенные статьи для «Фольксцайтунг», организовывал рабочие клубы и вместе с польскими товарищами ходил на первомайские демонстрации, на которых его лупила дубинками санационная полиция.

Пан Хаим собирался в путь — в Палестину. Вечный жид всегда в пути и только дома, на Святой земле, может по-настоящему отдохнуть от унижений. Только дома мы сможем вести жизнь свободного народа. А пока, чтобы сбросить ярмо неволи, следует тяжко трудиться, чтобы там, дома, уметь трудиться еще более тяжко. Они прозревали это свое будущее в хахшаре, собственном хозяйстве где-то под Варшавой, названия пан Хаим уже не помнит, кажется, это было под Радзимином. Ночами напролет спорили, и парни, и девушки, о далекой отчизне, о кибуцах, о новых городах, самый большой из которых — Тель-Авив на Средиземном море, о справедливости, о коллективе и отрядах самообороны, благодаря которым жизнь евреев больше не будет зависеть от прихоти сильных мира сего. Они танцевали хору вокруг костра и воодушевленно, воспламененные внутренним огнем, пели песни, прославляющие их Землю. Ану холхим, ану баим, еш авода, нита эцим ал хаслайм, гам бахар вегам баган. Посадим сосны на скалах! В субботние вечера их инструктор, рош плуга, Иче Гинзбург, который велел называть себя Ицхак Бар-Лев, стоя перед географической картой, читал им лекцию по палестинографии или рассказывал историю о халуцах. И каждый должен был подготовить доклад — на диковинно звучащем, горловом, еще не прилаженном к мыслям языке праотцев. И каждый день, кроме субботы, от рассвета до заката они упражнялись в будущей профессии. И он, Хаим, сын набожного ремесленника из Бродов, который раз в жизни съездил по делам во Львов и не верил в улучшение еврейской судьбы до прихода Мессии, он с песней на устах вскапывал мотыгой седую мазовецкую землю, чтобы уметь потом работать на той, своей, цвета охры.

Война началась прежде, чем Хаим дождался очереди на бриху, нелегальную эмиграцию. На британский сертификат рассчитывать было нечего, как и на визу в Америку или на Кюрасао. Осажденный толпой центр сионистской координации в Ровно трещал по швам, все хотели ехать, поскорее вырваться из Европы. Слишком поздно: по мере немецких побед на всех фронтах ворота континента захлопывались перед беженцами, словно тяжелая тюремная решетка, опускающаяся под собственным весом.

Директор Райзман, бундовец, погиб в Варшаве, в гетто, так, во всяком случае, сказали пану Хаиму. Собственно, он, кажется, умер от тифа еще до «Большой операции», в сорок первом, то есть достаточно рано, чтобы не успеть полностью разочароваться в программе своей партии. Из группы пана Хаима из-под Радзимина уцелел он один, совершенно случайно, а может, по капризу Господа Бога, которому, несмотря на это, пан Хаим после войны перестал доверять. Погиб Мотке Фишман, который лучше всех знал иврит и без ошибок в огласовках декламировал на память стихи Бялика, Ройвен Клейнман, по прозвищу Малыш Ройвен, иди просто Малыш, мечтавший поселиться в Иерусалиме, у самой крепости Давида, которую они рассматривали на раскрашенных открытках с английскими штемпелями, Шулек из Пабяниц, сын портного, тоже мелкий и худой, самый юный в их группе, однажды мужики из-под Радзимина хотели его побить, но другой Хаим — Большой — за него вступился. Этот Большой Хаим тоже погиб, вопреки своему имени, и рош плуга Иче Гинзбург, энергичный рыжик со сверкающими глазами, не успевший, правда, стать Ицхаком Бар-Лев, и раввин из Чеханова, который навещал их по вечерам в пятницу и давал уроки Торы или Книги пророков, и говорил, что скоро они станут, как Иисус Навин, последователь Моше Рабейну, и ступят на землю праотцев. Погибли также девушки: Мина Калишер, высокая, с толстыми косами, которая симпатизировала Большому Хаиму, они даже собирались через несколько лет пожениться, хотя рош плуга Гинзбург объяснял им, что в кибуце свадьба не потребуется, это мещанский пережиток галута, и Динча Малер, дочка богатого львовского купца, который предпочел бы уехать всем семейством в Америку вместо того, чтобы приучать Динчу к работе на земле, и Рохл Полянер, подвижная и смешливая, очень деятельная, которая умела играть на гитаре и вела йоман, дневник на иврите, куда красивыми каллиграфическими буквами записывала мечты и планы, не только свои собственные, но и других товарищей по группе, все планы, о которых они столько говорили во время этих ночных дискуссий при свете луны. И наконец, Роза, маленькая Роза, тихая и слишком серьезная для своего возраста, которая, когда глядела на него, всегда прикрывала свои синие глаза, и из-за которой он все чаще не спал по ночам и о которой мечтал, что когда-нибудь, там, в кибуце, они будут лежать, обнявшись, на земле между пальмами, или хотя бы на польском лугу, под Радзимином, и что маленькая Роза позволит ему коснуться губами своих губ, всегда немного влажных и чуть приоткрытых, словно в ожидании чего-то, а может, даже согласится, чтобы он расстегнул пуговицу ее блузки, верхнюю из трех, а может, и среднюю, которая бы, пожалуй, сама сразу уступила под напором ее тяжелой груди, и покажет ему, как сильно она его хочет, и они будут вместе, и он почувствует себя в настоящем раю, и уже не будет иметь значения, поедут ли они куда-то или останутся тут, потому что счастье любит счастливых, как говорил его дедушка Хаим Мендель, а счастливые часов не наблюдают.

Память тех лет, от которой он тщетно пытался избавиться и которая толстой цепью приковала его к этому месту, не оставляла его и не давала сомкнуть глаз — ни днем, ни тем более ночью. Война разделила их с Розой, впрочем, Роза, возможно, вовсе не мечтала прожить жизнь с ним рука об руку, и у нее были какие-то другие девичьи планы, как и положено барышням ее возраста, то и дело меняющим точку зрения и предмет тайных воздыханий. Во всяком случае, они никогда не лежали вместе на траве, даже под Радзимином, потому что он всегда стеснялся об этом попросить, а может, просто не подвернулся случай, впрочем, Иче Гинзбург постоянно заставлял их работать, а Роза, которая всегда первой кидалась выполнять поручения инструктора, только следила за ним, за Хаимом, своими синими глазами, внимательно поглядывая из-за ширмы ресниц и едва заметно краснея. Так или иначе, неизвестно, как бы все сложилось, вероятно, совсем по-другому, чем он тогда планировал, но сразу после войны, вернувшись оттуда, он точно знал, что Розы больше нет и не стоит даже искать ее и разузнавать, просто нет ее на свете и все. Он отлично это знал, а не просто чувствовал, ведь Роза перед самой войной вернулась в свой Хрубещов, а там уцелеть было невозможно. Ему рассказывал один поляк, с которым они некоторое время делили нары и охапку гнилой соломы, прижимаясь ночью друг к другу, потому что холод стоял ужасный, а на них были только полосатые лохмотья. Тот поляк видел, как всех их погнали по песчаной дороге. К ближайшему пастбищу. И в сосновый лес. Женщин, детей и стариков. Под соснами велели выкопать ров, длиной в несколько метров, шириной в один труп. Полтора десятка выстрелов, больше не понадобилось. Светило солнце, середина лета, сорок второй. С сосен уже падали первые шишки.