Но посланнику из Столицы с тремя звездами на погонах и блестящим будущим впереди (далеко пойдете, капитан) нельзя падать на пол, и он понимает: есть лишь один вариант — перенять уверенный и воодушевленный тон лживых сообщений, которые отправляли генерал и его ревностный подчиненный (больше никаких сомнений: только этим и остается воспользоваться). Ну и ладно, думает посланник, садясь в джип (здесь ему уже удается обмякнуть на пассажирском сиденье, несмотря на все звезды), главное, чтобы Столица была довольна. Когда последние пригороды остались позади, когда холм исчез за спиной, посланнику почти удалось убедить себя в верности принятого решения: прекрасная химера дороже правды.
Неужели я…
Неужели я
заразный?
сею мрак вокруг
облачившись в просторные одежды ночи
без снов
без сновидений
продавец теней скоро заглянет
или мир всегда был таким
и только теперь
я это осознал
во влажном городе
где те, кто не умирает, сходят
с ума
я бы поверил, что это
удобно
думать, будто я по своей сути соответствую
остальным
соответствую
норме
что мы все одержимы и
не смеем
признаться
рассказать
каждый уверен, что он — остров
особый случай
я бы поверил, я бы утешился
но все ровно наоборот
хотелось бы надеяться, что, когда вы
меня заберете
мои тени
я оставлю после себя мир
где больше радости
больше красоты
больше света
он так похорошеет, когда избавится от
моего присутствия
возможно, уходя, я возьму с собой
тень и
дождь
и серость
они завороженно последуют за мной, как крысы
за музыкой
прочь из города
как в той сказке, что я читал ребенком
мысли путаются в последние дни
я больше не отличаю тень
от реальности
но, в сущности, реальность — что это
если не самое разделенное ви́дение
люди забыли, что есть тысячи углов
зрения
что звезда издалека похожа на
булавку
вроде тех, которые я пускаю
в работу
но вблизи звезда — это огненный шар
что пылает, пылает, пылает
и огонь я тоже пускаю в ход
и ровно так, лежа в постели вечером
широко распахнув глаза
только вас я и вижу
во тьме
хотя другие, возможно, не увидят
ничего
потому что их веки зашиты
Сегодня вечером, вернувшись домой, полковник чувствует себя более уставшим, чем обычно, и не находит тому объяснения. Или полагает, что нескончаемая дробь дождя, не затихающая днями, неделями, в конце концов поразила мозг, как при тех долгих пытках, о которых он читал в книгах — гарантированный результат без кровоизлияния, так там было написано. Любопытнее всего то, что экзотические методы всегда вызывали у полковника скепсис и он никогда к ним не прибегал. Подобное кажется неприемлемым в подвале района кожевников.
Он устал, хотя не работал сегодня. Никого в подвале, никого в световом круге, никаких перевоплощений из людей в собак не предвидится. Наверное, объяснение кроется в увязшем Отвоевании, или же во всепоглощающей апатии, которая, пожалуй, является причиной лености самого полковника, а может, именно перерыв в работе его утомляет.
На холме силы остались только у генерала, но он их тратит исключительно на перемещение серебристых тазов под протечками в большом кабинете, который теперь затопило водой — этакое море в миниатюре, на волнах покачиваются тазы, и хорошо бы приделать к ним якоря, но у генерала их попросту нет, поэтому приходится непрестанно управлять серебристыми судами: вода звонко плещется, и как только тазы наполняются до краев, генерал выливает содержимое в крошечное море большого кабинета. Вот уже несколько дней он не впускает никого в помещение, откуда исходит морской, илистый, соленый запах гниения. Поначалу все озаботились его пропитанием, но говорят, что генерал достал со шкафа удочку и кормится сырой трепыхающейся рыбой: он ловит ее между ножками большого стола из блестящего красного дерева, за которым когда-то в одиночестве разыгрывал шахматные партии.
В этой серой и будто разжиженной атмосфере полковник целый день не знал, чем себя занять. Он стоял у окна еще уцелевшего здания на втором этаже — в кои-то веки не в подвале — и наблюдал за дождем, усеявшим район кожевников. В обездвиженном Городе не гремели пушки. Все это напомнило полковнику последние часы старого режима, прямо перед свержением диктатора, когда казалось, будто улицы поняли, что перейдут в другие руки, к очередным хозяевам, и за мерли, словно ретивые лошади, на которых надели шоры.
Тогда, впервые за долгое время, полковник вернулся домой раньше. По дороге к холму, по улицам-бороздам джип ехал мимо охранных постов, где невидимые солдаты кутались в промокшие плащи и грудились вокруг больших бочек, в которых они развели костры — тусклое пламя, заранее проигранная битва с дождем. Они больше не провожали взглядом проезжающую машину.
Полковник смотрел в окно автомобиля и думал, не снится ли ему это, не засыпает ли он. Погрузившись в себя, он покинул шумный джип, разоренный Город и рассеянно вспоминал обо всех пленниках, которых безжалостно пытал, о кошмарах, убивавших их ночью, — вот незадача, армия получит меньше сведений, начальство будет недовольно. И полковник решает, что вернется к этим мыслям завтра, хотя завтра кажется вдруг таким далеким из-за невыносимой усталости, словно берег, от которого его несло сильным течением.
Оказавшись на холме, полковник не ответил на приветствие конвойного, стоявшего по стойке смирно под дождем, с натянутым на лоб красным беретом и слегка порозовевшими тем вечером щеками — и вправду, ведь работы не было. Полковник не чувствовал ни капли на лице, ни вязкую прозрачную грязь под ногами. Он так устал, что едва заметил, как добрался до офицерского дома, пересек коридор и вошел в пустую комнату, в этот аквариум из радужного бензина. И впервые за гады, за сотни ночей, лет и зим полковник растянулся на железной кровати, на тонком матрасе и наконец закрыл глаза.
Настал тот момент…
Настал тот момент
вперед
подойдите
подойдите все
вы все нужны здесь, чтобы
забрать меня
конечно, я согласная жертва
но мы не знаем, что может
произойти
рефлекторно
инстинктивно
из желания выжить на грани
я верил, что не боюсь смерти
что слишком много ее сеял, что она стала
привычкой
спутницей
подругой
союзницей
но вы сами признаете, что это не
