Возвращение Синей Бороды - Пелевин Виктор Олегович

Земля в этом представлении подобна пирамиде «углеродного цикла»: растения питаются минералами, животные поедают растения, люди – животных, и так до трансфизической верхушки.

Кто занимается сбором loosh? Монро сравнивает этих тонких сущностей с сельхозрабочими. Они, мол, не злы, просто не слышат стонов яблок и груш.

Похоже, Монро с ними лично не знаком.

В самой тонкой и умной духовидческой литературе появляется концепт «агрегата M5». М5 похож на гаввах и loosh – но это гораздо более широкое понятие. Его основой является всепроникающее страдание, связанное с зарабатыванием денег. Но сюда же относятся и муки геймера, обреченного сотню раз проходить один и тот же босс-файт в «Elden Ring», и боль держателя биткоина, глядящего на дикую пляску курса (есть предположение, что и игра, и криптовалюта разработаны специально для создания максимальных выбросов агрегата M5).

Здесь Голгофский делает многостраничную паузу, чтобы в очередной раз вместе с читателем послушать Дхаммарувана, а затем переводит и комментирует услышанное. Потом он делает любопытный вывод.

«Гаввах, Loosh, агрегат М5 и так далее – все эти концепции, возникшие в разное время независимо друг от друга, крайне живописны, но не новы. Они являются, по сути, просто детализацией и локализацией того, что Будда много тысяч лет назад назвал дукхой…

«Этимологически это древнее слово описывает плохо укрепленную в колесе ось – когда вы едете на такой телеге, сиденье все время бьет вас по заднице, и вы быстро убеждаетесь, что нет никакой возможности наслаждаться видами облаков и заката, отчего их красота превращается в издевку, экстрагирующую из вас дополнительную муку… А если лавка вдруг перестает вас мучать, эстафету тут же перехватывает ваш собственный ум…

«Будда считал, что «дукха» – самая суть жизни, фича, а не баг, вызванный вашей личной неустроенностью. Но он не теоретизировал, кем и зачем так задумано – его учение объясняет лишь, как перестать быть пищей демонов. Наш мир отнюдь не окончательный ад – возможность избавления в нем есть…»

Не у всех есть понимание и решимость.

Зайдите в какой-нибудь воинственный паблик, говорит Голгофский, и вдумайтесь в происходящее: огурцы даже не понимают, что они огурцы. Их волнует, какие у них пупырышки и в какую банку их расфасуют. Некоторые огурцы вообще считают, что они из ваффен СС, острит наш автор, вспоминая опохмел немецким рассолом, и в этот момент перед нами открывается страшноватое прозрение – тончайшее из пониманий подсказывает, что за огурцы «думает» та же сущность, которая пьет сделанный из них рассол… На последнее, впрочем, Голгофский уже намекал в своем предыдущем опусе.

Выхода нет – кроме как в новую боль. Ну или в полное прекращение страданий, но Ницше и Шопенгауэр, помнится, были сильно против. Весенний цвет жизни и все такое.

«Продвинутый читатель, – пишет Голгофский, – желающий «подключиться к космосу», сообразит в этом месте, что подключение давно произошло и он уже состоит в контакте с трансцендентными сферами, вот только в сцепление с ними он входит не тогда, когда бормочет мантру на паленом сатсанге, а когда получает от жены сковородкой по хрюслу, просыпается ночью весь в поту от страха за будущее, опаздывает на работу или убегает от специалистов из зарубежья (не говоря уже о каком-нибудь ТЦК)… Как ни раскидывай пальцы духа, в какой брендированной норке ни прячься, доильник на каждом – и зовут его Жизнь…»

В этом месте книги кажется, что Голгофский вот-вот скажет что-то смелое и отчаянное, о чем читатель уже начал догадываться сам – но вот что мы слышим от нашего автора:

«Национальные и международные бюрократии – вовсе не никчемные паразиты, а, наоборот, важнейшее звено космической пищевой цепи. Все их дворцы, мигалки и бизнес-джеты полностью заслужены – так, во всяком случае, считает Космос… Сам я уже стар, но с нетерпением жду, когда молодая интеллектуальная поросль подведет вдохновляющую теоретическую базу под то, как обстоят дела… А смена уже здесь – чую по запаху».

Понятно, Константин Параклетович, понятно. Спасибо в очередной раз за ваше бесстрашное слово.

Теперь Голгофский видит, что стоит за мифом об адренохроме – и почему подментованные конспирологи всех континентов так яростно его внедряют. Непонятно только, отчего Роберт не объяснил это сразу во время их пьяного разговора… Впрочем, ушло бы много времени, а ссылки понадобились бы все равно.

Конечно, параллель с историей де Рэ очевидна. Очень похоже, что безумный маршал занимался именно тем, что собирал (Голгофскому нравится глагол «харвестировал») гаввах. Это слово подходит вполне, так как речь идет о самой грубой и животной эмоциональной фракции. Причем начинал де Рэ, похоже, с англичан («nous les estranglions-estranglions…»), а на детей перешел ближе к финалу.

Но почему именно дети?

Голгофский поднимает источники – теперь он знает, где искать. Ответ находится быстро. Гаввах, выделяемый невинными и чистыми существами – самое привлекательное лакомство для демонов, особенно пронзительная и завораживающая их энергия. Это как органическое оливковое масло первого холодного отжима на фоне сомнительных жировых коктейлей, стоящих в десять раз дешевле.

«Конечно, – теоретизирует Голгофский, – когда дети растут, идут в школу и так далее, они подвергаются ежедневным микромучениям до тех пор, пока не вырастут, поэтому в общем потоке агрегата M5, производимого человечеством, так или иначе присутствуют вкрапления этой вкуснейшей для темных сил энергии. Но разве падшие сущности откажутся от возможности получить свое любимое лакомство сразу – и в больших объемах?»

Первое, что приходит в голову Голгофскому – это описания попыток Жиля де Рэ вступить в общение с демонами. Их много в протоколах процесса. Круги, гербы, начертания… Ладан, мирра, загадочный «магнитный порошок», зачем-то высыпаемый на угли…

Внимание Голгофского снова привлекает этот порошок – он решает, что здесь какая-то ошибка в переводе. Но латинский оригинал дознания невозможно понять иначе: «super quos carbones pulverum magneticum, vulgo magnetem dictam…» [9]

Магнитный порошок был смешан с благовониями, миррой и алоэ – в результате получалось облако густого ароматного дыма.

«Магнетит, – пишет Голгофский после изысканий, – это просто оксид железа – Fe₃O₄. Он был известен в средневековой алхимии и симпатической магии – якобы мог «притянуть» сверхъестественные силы (раз притягивал железо). По виду это черный порошок…»

Но зачем сыпать его на угли? Ведь психоактивных свойств у него нет.

«Температура тления углей – 400–600 градусов Цельсия, – продолжает Голгофский. – Магнетит плавится при 1600 градусах. Он может частично разлагаться, выделяя кислород – но внешний эффект минимален. Возможно слабое зеленоватое свечение от железа, но без спектрометра засечь что-то будет трудно…

«Что еще? Магнетит теряет ферромагнитные свойства при нагревании выше точки Кюри (580 градусов – жаровни с углями достаточно), что приводит к колебаниям магнитного поля. Их мог бы засечь современный магнитометр, но флуктуации в целом не были бы значительными… Понятно, что приборов такого типа в пятнадцатом веке не было… Значит, нагрев нужен был просто для визуального эффекта – свечение, искры, все вот это…»

Когда Голгофский употребляет слово «градус», думаешь не о магнитных полях. Но здесь его, похоже, консультировал не масон, а физик.

Наука в тайны Жиля де Рэ проникнуть не в состоянии – во всяком случае, пока. Остается путь духовно-мистического прозрения, и он по-прежнему открыт.

Как раз в это время Ирина устраивает на даче очередной ретрит – в этот раз по так называемой «випассане».

Это древняя буддийская техника. Наслушавшийся палийского пения Голгофский решает принять в ней участие – не столько взыскуя просветления, сколько надеясь, что сможет вспомнить новые детали жизни де Рэ.