Возвращение - Катишонок Елена

Однажды за дверью послышались шаги, дверь открылась, и вышла Жаба.

— Здравствуй, — удивилась заведующая. — Ты что здесь сидишь?

Разглядеть маму за толстой Жабиной фигурой не удалось. Ирина Матвеевна не удивилась Никиному рассказу, спросила: «Ты завтракала?» Взяла её за руку и отвела в столовую. Рука была тёплая, уютная.

…Сколько было таких утр в её детсадовской жизни? Сколько раз она убегала к Жабиному кабинету, сколько времени торчала там? И когда пришло понимание, что мать обманывает её? Не в детстве — в детстве верила ей без колебаний, ни разу не заподозрив, что та выскальзывает чёрным ходом и бежит на троллейбус. Верила каждой новой версии: то заведующая обещала ближе к лету, то не было мест, то «мы начали говорить, и зазвонил телефон». Она принимала каждый мамин ответ — и продолжала ходить в знакомый коридорчик. Её уводили, стыдили, усаживали за тарелку. «Я что, буду тебя с ложечки кормить?!» — сердилась Нонна Петровна. Вторая делала вид, что никакой каши не существует, и не ругала Нику. Пускай злится; вот устроится мама сюда работать, она скажет им, что такую кашу Ника не может — не м-о-ж-е-т — есть ни за что. Когда дают творог, омлет или бутерброд, она же не капризничает, а от каши её тошнит. И никому нельзя было ничего объяснить.

Однажды она попыталась. Отодвинула тарелку и просто смотрела в окно.

— Ника Подгурская, почему ты не ешь?

Ника подошла к столу воспитательницы и прошептала: «Я могу вам сказать по секрету». Наклонилась к висящей серёжке и прошептала: «От этой каши у меня сердце разрывается».

Воспитательница, схватив её за руку, потащила в проход между столиками.

— Посмотрите на эту девочку! Ей, видите ли, каша не по вкусу, у неё сердце разрывается! Как вам это нравится?

Несмотря на её сердитый голос, дети начали смеяться. Как они могут, ужасалась Ника. Как они могут смеяться, ведь это очень страшно?

— Расскажи всем, как ты до этого додумалась! — приказала воспитательница. — Пусть тебе будет стыдно!

Ника молчала. Стыдно не было, и рассказывать она ничего не будет.

…Она никогда бы не додумалась до такого. Но незадолго до того злосчастного утра к маме заглянула подруга тётя Муза; тогда-то и прозвучали таинственные слова «разрыв сердца».

— Вот просто хлопнулся на ковёр и умер, — несколько раз повторила гостья. — Что он, интересно, чувствовал?

Обе курили папиросы.

— С ума сойти, — качала головой мама. — Просто ужас и кошмар.

Разрыв сердца, ужас и кошмар случились с главным инженером. Лёжа в кровати, Ника пыталась представить, как это было. Бабушка рассказывала ей про сердце и велела сжать кулачок: «Вот такое у тебя сердце, золотко. А моё — такое», — и тоже сжала пальцы в кулак. У главного инженера кулак точно больше — значит, и сердце больше; теперь оно разорвалось на кусочки и разлетелось у него в груди. Кровь, наверное, брызгает во все стороны… он лежит на ковре совсем мёртвый. Хлопнулся. Воздушный шарик очень громко лопается. Сердце, наверно, ещё громче.

Перед тарелкой с ненавистной кашей Ника поняла, что чувствовал неизвестный главный инженер: непроходящую тоску. Слов таких не знала, но была уверена, что от её запаха и вида сердце может разорваться.

…пшённую кашу Ника никогда не готовила.

Её поставили в угол — так выглядело наказание: «Стой и думай!» Дома её в угол не ставили, новый опыт удивил. А на взморье, куда детский сад летом выезжал, она узнала, что бывают и другие наказания.

Не узнала — и не узнает уже, что заставляло мать каждое утро придумывать новую ложь или повторять старую. Зачем было манить ребёнка ложной надеждой?

Много о чём хотелось спросить — и не спросила. А теперь и спрашивать некого.

…Несколько раз во время завтрака Жаба заходила в столовую. После «разрыва сердца» обе воспитательницы посматривали на Нику насторожённо. Кашу есть не заставляли — делали вид, что ничего особенного не происходит, однако Нике было немножко стыдно перед нянечкой. Та смотрела мимо, больше её не стыдила, сгребала холодные комья в ведро и везла дребезжащую тележку дальше.

…Самолёт не торопился. Фотография в прозрачном пластике соскользнула на пол и приземлилась на пустые туфли соседа — он спал, вытянув под переднее кресло освобождённые ноги в носках.

Только что маленькая девочка стояла перед закрытой дверью заведующей детсада, в то время как пожилая женщина рассматривала чёрно-белую фотографию пляжа, где одна воспитательница в старомодных трусах и бюстгальтере вела купаться вереницу голых девочек с полотенцами в руках, а вторая — мальчиков. Отсканировала специально для брата — узнае́ т воспитательниц или нет? У ребятишек светлые животы: загорали в трусах, купались нагишом. В начале пятидесятых о купальниках были наслышаны мало, и люди в нижнем белье никого на пляже не шокировали.

Детский сад проводил на взморье целое лето. По воскресеньям приезжали родители, можно было поведать все печали и горести. Кроме одной.

…Прилетев несколько лет назад в Город, она отправилась на взморье. Легко нашла бывшую дачу детского сада. Дом выглядел необитаемым, как и большинство дач в апреле. Постояв у калитки, вошла. Лужайка перед верандой (в детстве она казалась огромной), дорожка влево, за кусты, где некогда висели цинковые умывальники с носиками; вот и боковой вход. Вероника хорошо помнила расположение: в центре столовая, несколько дверей ведут в спальни. Самая маленькая и уютная предназначалась для девочек, которые хорошо себя вели (Ника попала в их число), большая веранда — для мальчиков, вторая, боковая, — для девочек менее достойного поведения. Обитателям маленькой спальни разрешали тихо разговаривать, и девочки по очереди рассказывали леденящие кровь истории про чёрную простыню, красные пальцы привидения. Ника пересказывала прочитанное, беспардонно смешивая сказки грузинские и китайские, братьев Гримм и Андерсена. Самой ей вовсе не было жаль безответственную молодую королеву, но очень нравилось имя гнома: Румпельштильцхен — эту сказку рассказывала несколько раз. «И всё ты врёшь, Подгурская, — пугливо прошептал голос в темноте, — не бывает, чтобы так звали». Про разноцветные руки-ноги Ника не знала, но рассказ о главном инженере с разорвавшимся сердцем пользовался большим успехом — про кашу давно забыли.

Перед ночным сном обязательно мыли ноги — стандартный гигиенический ритуал. Когда все уже лежали в кроватях, по спальням водили провинившихся детей — голых, и воспитательницы повторяли: «Пусть тебе будет стыдно!» Одни из наказанных плакали навзрыд; другие делали независимый вид — кривлялись, натужно хохотали. Должно быть, это было задумано как наказание стыдом, и дети прятались за спины воспитательниц, зажимались и прикрывали ладошками низ живота. Ника зажмуривалась от страха и стыда, хотя её так никогда не наказывали. Днём, когда все вместе голышом плескались в море, нагота никого не смущала; теперь голые ребятишки извивались от стыда.

В чьей нездоровой голове родилось это извращение? Почему-то автором представлялась Нонна Петровна, воспитательница со строгим скрипучим голосом и серёжками в ушах. Вторая, Анна Васильевна, была молода и смешлива, с тёмными блестящими глазами. Счастливый человек — а её тёмные лукавые глаза блестели радостью жизни, — счастливый человек на такое не способен. А ведь она тоже держала чью-то дрожащую руку… Заподозрить Жабу не получалось — вот она, на другой фотографии, сидит на ступеньке маленькой веранды, что-то говоря пятерым детишкам, угрюмым и насупленным, потому что в воскресенье к ним никто не приехал. В центре Ника Подгурская, в светлом платьице с воланчиками, в волосах пышный бант. На обороте материнским почерком написано: «Лето, 1954». Брата ещё нет на свете.

Тем утром произошло необычное событие. Жаба сказала: «Всех приглашаю в гости!» Ошеломлённые ребятишки поднялись на второй этаж, где никогда не бывали, в Жабину комнату. На столе стояло большое блюдо с клубникой и вазочка с пышно взбитыми сливками, в плетёной корзинке лежали булочки с маком и баранки, а рядом — самовар, как в книжке про Мойдодыра. Кружки были самые обыкновенные, нянечка из кухни принесла. Как-то незаметно начали жевать, и грусть отпустила. Стали болтать, и хихикать и удивлённо переглядываться, потому что в углу стояла самая обыкновенная кровать, как у них в спальнях, только взрослая; значит, Ирина Матвеевна тоже спит, хоть и заведующая? «А вы всегда так вкусно кушаете?» — спросил Валерка и покраснел от собственной смелости, но Жаба засмеялась: «Нет, только по воскресеньям». Валерка, осмелев, рассказал про больного дедушку, которому ничего сладкого нельзя, и когда никто не смотрит, он потихоньку ест из банки варенье. Валерку не раз наказывали по вечерам. Не верилось, что Жаба придумала унизительную пытку. И вспомнилось более позднее: мать привела брата из садика и сообщила отцу: «Старая дева опять хвалила нашего…» Алик повис у папы на шее, а Нику вдруг осенило: старая дева — Нонна Петровна, кто ж ещё.