Праведные убийцы - Шульце Инго

Неспроста на это время пришлось его объявление о желании выступить с докладом, вызванное и вдохновленное Шеффелем, который и сам писал потрясающие разборы стихотворений Целана и последних трагедий Еврипида или же неделями изучал оперы Вагнера, не ставя перед собой цели «создать» что-нибудь дельное.

Насколько мне известно, дальше объявления дело не пошло.

После того как Паулини заполучил около половины книг из библиотеки Эвальда почти даром и продал по приличным ценам, Эльвира дала ему от ворот поворот. Причину он не хотел или не мог понять и требовал объяснений. Эльвира лишь рассмеялась и закрыла дверь прямо перед его носом. Он нашел в себе силы еще раз позвонить в звонок. После ушел навсегда.

Вскоре счастливая новость Виолы о беременности избавила его от сомнений.

Последовавший спустя две недели выкидыш не изменил его убежденности в правильности принятого решения.

При помощи госпожи Катэ Клаусу Паулини нашли квартиру в Дрезден-Клотцше, недалеко от вересковой пустоши. Мансарду планировалось оборудовать для молодой семьи, чтобы первый этаж полностью превратить в книжные владения.

Виола проявила себя как человек весьма искусный, что была вынуждена признать сама госпожа Катэ. Ее способность находить общий язык с рабочими и поддерживать доброжелательную атмосферу помогала сдерживать их даже тогда, когда они грозились отдать предпочтение другим, более выгодным предложениям, оплачиваемым в марках.

Однако ее фамильярность, как считал Паулини, часто заходила слишком далеко. Он ничего не имел против того, чтобы она бесплатно стригла рабочих. Но даже летом мужчина может носить майку, и если уж разделся — сидит там с оголенным торсом, — волосы с плеч мог бы и сам стряхнуть.

— Я же просто сдула их!

— А выглядело так, будто ты еле сдерживалась…

— Так иди и займись ими сам. Им же так нравятся твои книги!

В самый разгар спора произошло кое-что необычное. Хоть Паулини довольно часто водил посетителей с Запада по залам и именно такие посетители по опыту общения были особенно дружелюбными, сведущими и готовыми к покупкам, этот господин не поддавался какой-либо оценке. С ним не было местного провожатого, он не ссылался на чье-либо имя, ни очки, ни обувь или одежда не выдавали в нем гостя из другого мира. Его выдавал лишь диалект, который невозможно было услышать на Востоке. Его вопрос о расположении полок с первыми изданиями Паулини посчитал странным.

— Какие книги вы ищете?

Собеседник облизнул губы и назвал ряд имен. Временами он делал паузы, во время которых разгрызал конфету.

— Или подписные издания, есть что-нибудь?

Паулини подошел к определенной полке, протянул руку и достал книгу без суперобложки.

— Могу предложить Фолькера Брауна. — С конфетным гостем он шагал от полки к другой, выдавая книгу за книгой. Гость быстро пролистывал их спереди или сзади и закрывал.

— Для начала как-то так. — Паулини направился к своему столу, получил обратно стопку книг от гостя.

— Я имел в виду первые издания первой половины столетия.

Паулини забрал стопку, не сказав ни слова, и проделал путь, который они прошли вместе, в обратном направлении, пока все книги не оказались на местах.

— Оставлю тут для вас, — сказал гость. Рядом с кассой приземлился исписанный с двух сторон лист. — Как я и сказал — первые издания! И это будет вашим, если справитесь! — Гость достал одну из канцелярских кнопок, которыми Паулини закреплял принесенные покупателями открытки с видами или детские рисунки на дверной кухонной раме, и, держа синий лист бумаги, прижал ее большим пальцем к дереву.

— Я вернусь через несколько месяцев.

Гость достал новую конфету из обертки, обхватил губами, словно лошадь, и покинул магазин, бросив на ходу «Прощайте!».

Паулини посмотрел на лист, затем на синюю расписку, за которой прятался детский рисунок головы — это было изображение Паулини в сине-сером рабочем халате. Из-под берета на мир взирал ученый преклонных лет. У Паулини появилось чувство, будто некто водрузил чужеземный флаг на его мачте.

— Это что? — спросила Виола, когда они, как обычно, вечером сидели за кухонным столом. — Зачем ты это сюда повесил?

— Затем, что это не моих рук дело, и вообще я его об этом не просил, и это не моё.

— Это плохо кончится.

— Кому надо — может сорвать. Наглость несусветная.

— А ты не хочешь?

— И как я тогда произведу расчет? Может, мне вообще закрыться, из-за валютного преступления-то, а?

— Всё, что я вижу, — это человек, желающий заполучить любой ценой пару книг, которых у него еще нет!

— Нет, черт подери! — закричал Паулини. — Он считает, будто мы не можем отличить истинные кораллы от синтетических, поддельные жемчужины от настоящих. И верит, что его деньги — это золотые талеры.

— Почему, по-твоему, кто-то вроде него не имеет права на приобретение редких книг?

— Почему я должен отдавать свой раритет именно ему? Почему он?

— Потому что он платит.

— Оплата — не такая уж проблема. Все платят!

— Но не так много.

— Откуда ты знаешь, что он много заплатит? Спекулянты много не платят.

— Ты действительно думаешь, что кто-то потащится сюда, чтобы подзаработать сотню-две марок? Почасовую оплату хоть высчитай!

Паулини ударил по столу ладонью.

— Чего ты хочешь? Джинсы? Коньяк? Кофе? На это я должен променять наши первые издания? Ты этого хочешь?

— Какая глупость! — Виола положила столовые приборы на нетронутую половину блюда, встала и покинула кухню. Из соседней комнаты вскоре зашуршали страницы газеты.

В один из последующих дней Паулини заявил, что отныне он, как читатель, посвятит себя исключительно немецкоязычной литературе, дабы сохранить чистоту языкового чутья. Переводы в большинстве своем являются кораблями во время качки. Держа курс, обретая при этом собственный стиль, можно потеряться, ведь невозможно знать наверняка, является ли он правильным. Шеффель чувствовал себя виноватым. Он, нисколько не ожидав получить такой реакции, ознакомил его с плодами выполненного им на выходных сравнительного анализа переводов Пиндара и Байрона — в общих чертах, принц Фогельфрай тоже не владел английским. Паулини активно оспаривал это. Его решение никак не было связано с выходными хобби Шеффеля, это было результатом созревавшего в течение долгих лет и вызванного неисчислимыми впечатлениями от книг изменения мировоззрения. Даже Шекспир, Сервантес, Мольер, Толстой, Достоевский и Чехов были изгнаны из гостиной и вынуждены перебраться в магазин. В последнюю очередь выехала античная библиотека.

часть 1 / глава 17

Благодаря кредиту в сберегательной кассе, незадолго до рождения сына Юлиана в июне 1989 года, Виола и Норберт Паулини перебрались в щедро отделанную мансарду, оснащенную отоплением и ванной, выложенной плиткой. Госпожа Катэ предоставила ему полную свободу в плане ремонта, напомнив, что однажды он и так всё унаследует, так что крыша тоже была полностью обновлена. Его дорога на работу занимала каких-то восемнадцать ступеней.

По этой причине он не смог удержаться от обновления табличек на входной двери в дом и в магазин, то есть от их увеличения. «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини».

Тем летом у него было больше дел, чем обычно. Ему ежедневно поступали предложения по продаже редких книг. Людям не нужны были комиссионные, у них не было времени, они хотели деньги, смешные деньги, но сразу же. Они были согласны на всё. Он скупил целых семь экземпляров «Образцов детства», заполучил пять «Кассандр» [6], а также дубликат полного издания вышедших на тот момент работ Платонова в безупречно сохранившихся суперобложках. Уже к началу июля бюджет на закупки был превышен вдвое. Некоторые отдавали всё за сто марок.

— Может, не будете продавать? — обессиленно сказал он в конце августа одной молодой паре. Пара застыла. Бледные, они посмотрели друг на друга. Паулини тоже был испуган.