Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

А я мигом отрезвел и рванул в сторону парома. Однако оказалось, что последний паром отбыл за минуту до моего прихода. Ночевать на Канонерке, не имея крова, казалось мне большим сумасшествием, чем пройти по мелям Невского бара. Я пометался в поисках лодки, однако выход оказался намного проще — через тоннель, в котором имелся узкий тротуар.

Мне сложно судить об уровне загазованности других тоннелей, сооруженных под водой и на плывунах, но здесь, под Морским каналом, с первых же минут начинала трещать голова. В случае перехода на бег существовал риск потерять баланс от отравления смогом и свалиться с узкого тротуара на проезжую часть. Увы, я не знал никаких приемов, никаких правил, связанных с дыханием в загазованной среде. Казалось, я так жаждал выбраться на воздух, что потерял чувство времени, при этом не хотел делать никаких лишних движений, даже посмотреть на часы — только прямиком к цели. К концу тоннеля. К воздуху.

Когда вышел на Гутуевский остров, я закоптел от макушки до пят. Но был так счастлив освобождению, что стал улыбаться. Появилась связь. Раздался звонок от Веры. Она уже не проклинала меня — просила приехать, отложив заезды в гостиницу и все остальное.

Мне захотелось явиться к ней, благоухающей, ухоженной до кончиков ногтей, в канонерской пыли, чтоб она вслед за мной оценила каждый вдох, что ей дарован судьбой.

Ждала она меня почему-то не у себя дома, а в квартире на Лиговском проспекте. Чья это была конура, я не знал, однако ее бедность и уныние рождали неприятные чувства. Я вдруг ощутил, что Вера ведет какое-то двойное существование. Отчего она меня встречает то в хоромах, то в конуре? Я предполагал, что у Веры есть тайна, мучился, почему она не откроет ее мне. И это наконец-то случилось.

Вера обвила мою шею руками, прижалась щекой к моему сердцу. Она была такая маленькая, такая покорная, даже жалкая. Мне расхотелось выяснять с ней отношения. Я стал гладить ее по волосам, вдыхая их тонкий коричный запах. Мне хотелось защитить ее от всех тягот и опасностей мира. Я крепко обнял ее, стал ласкать, раскачиваясь в ритме колыбельной, с которой матери укачивают своих детей. По щекам Веры заструились слезы. Но вдруг она вырвалась из моих рук и в мгновение ока переменилась.

— Почему ты меня не послушал?! — Вера выглядела рассвирепевшей кошкой. — Почему пошел в комитет?!

— Почему ты не можешь объяснить мне, отчего я не должен был этого делать? — В отличие от Веры, я не мог так быстро перестроиться и все пытался ее обнять и прижать к себе.

«Почему?!» — это слово с разной мерой отчаяния мы повторили друг другу множество раз.

До сих пор я стыжусь эмоциональности того часа откровения. В тех криках, слезах, шепоте, поцелуях, пощечинах (обоюдных, увы), спонтанных приступах любви и ненависти, в той немыслимой турбулентности и перепадах я бы запутался даже сейчас, когда обрел знание о том, что их породило.

Поэтому я изложу сухо и лаконично, что узнал в тот час от Веры. Не буду вдаваться в хронологию, в которой эти данные мне преподнесла любимая. Опущу и ее формулировки (порой я называл их бесстыжими, и мы переломали немало копий).

Итак, Виктор Марленович входил в верхушку Школы. Занимая одновременно пост в государственном комитете, он осуществлял прикрытие и сыграл немаловажную роль в том, что за двадцать лет существования Школы она оставалась легальной. Благодаря его связям и знакомствам против нее не было возбуждено ни одного громкого дела. И хоть Школа приносила большие деньги, как я понял, это был не совсем бизнес. Вера намекнула, что Марленович и сам был практиком.

Противников Школы, разумеется, не всегда ликвидировали. Их не всегда проверяли на то, как они способны отразить атаку. Но случай со мной был особенным. И чтобы раскрыть его, мне нужно переключиться на Веру и рассказать немного о ней.

Она была сиротой. Мать ее скончалась молодой (я не стал тревожить ее расспросами о причинах смерти и судьбе отца). Виктор Марленович, с которым ее мать состояла в любовной связи, однако, взял опеку на себя. Он обеспечивал Верочку самым лучшим. Конура, в которой мы встретились, — это наследство матери, единственное, что юридически принадлежало Вере.

Виктор Марленович готовил Веру к «карьере» (это был очень тяжелый поворот в нашем разговоре, я понял, что она не раскроет мне всех карт, хотя и клянется в любви и искренности). По ее словам, имелась в виду карьера внутри школьной иерархии. Однако я видел, что Вера что-то недоговаривает. Тем более Вера не соответствовала «лекалам» — преподаватели Школы были совершенно особенные типы.

Тест, который она должна была сдать Виктору Марленовичу, оказался весьма специфическим. Он был связан с реализацией программы, установленной с помощью техник Школы. Цель — три книги и четыре статьи разных авторов о социальной полезности Школы, написанных людьми бесплатно. (В этот момент я, конечно, уличил ее в том, что она связалась со мной, почуяв душок писательства, а с ним — благосклонности и щедрости Виктора Марленовича.)

Вера имела наглость заявить, что после установки программы люди пера (она сказала «писаки») сами стали попадаться ей на пути. Мысль о том, что Вера выбрала меня, исходя из задач Школы, из желания пройти тест, была мучительной. Любимая, как могла, пыталась убедить меня, что это не так. Но осадок все равно остался.

Теперь о капище. Рассказ о нем вверг меня в ужас не меньший, чем я испытал в лесу. Оказывается, там я чуть не испустил дух. И так как смерть ученика — плачевный удар и по имиджу Школы, и по самому прибыльному семинару «энергопост», собрали срочный совет и решили: вместо вызова «скорой помощи» и гласности, связанной с официальной медициной, попробовать свои способности и привести меня в чувства коллективным и длительным супервливанием энергии. Однако, чтобы добро не пропадало, наставники секты решили запрограммировать меня (по энергопсихотехнологиям) еще для службы эгрегору Школы. Но что-то пошло не так — моя критичность по отношению к Школе стала очевидной. Виктору Марленовичу, который относился весьма и весьма серьезно к появлению заряженной единицы, стало очевидно, что программка дала сбой и будет бить против них.

Вера, посвященная в эксперимент, разрывалась между любовью ко мне и долгом перед наставниками Школы. Этот конфликт измучил ее. Она билась в истерике и металась. Она ничего не могла предложить.

Во время признаний меня разобрало спасительное любопытство.

— То есть верхушка Школы — это не бизнесмены, а мистики? — спросил я, пытаясь как будто ухватить в этом что-то ценное для себя.

— Мистики? — переспросила она тоном «ты о чем?».

— Я хочу сказать, что они сами пользуются навыками, какими пудрят мозги другим, так?

Она смотрела, словно не могла понять, почему я задаю такие странные вопросы. Она смотрела на меня так, что я почувствовал нехорошую нотку — точно вопрос сгенерировал не я, а «программка». Узник тысячи оков! От этой мерзкой чужбины внутри себя, от этой тонкой энергоинформационной интервенции (и ладно бы только от собственного отца), вспоминается, я пришел в ярость и стал кричать:

— Мистики они! Мистики! Мистики!

— Да хрен с ними! Что с тобой?! Что творится?!

— Кто они? — допытывался я. — Кто? Отвечай!

— Иван, — усаживала она меня. — Я знаю немногих. Они все разные. Все разные. По большей части они не мистики, а как раз бизнесмены и демистификаторы. Но только не те, кто отрицает, а те, кто избавляется от мистики, объясняя ее чем-то третьим, паранаучным. В любом случае сейчас это не имеет значения. Эти люди опасны. Ты должен понять. Их много, ты — один.

— Я знаю, что много! — Меня лихорадило. — Но почему ты скрываешь от меня свою карьеру? Ты уедешь за границу? Ты будешь за границей? Да?

— Если моя цель не сработает, если я не предоставлю книги, написанные задаром, я не поеду, — печально сказала Вера.

На этом установилась долгая тишина. Промелькнула малодушная мысль, что незачем искать спасения, если она все равно покинет страну.