Тонкий дом - Жаворонков Ярослав

Лебедянскому писали (ему действительно казалось, будто на каждой бумажной и онлайн-странице писали именно ему), что дзен-буддизм и практика дзадзен помогают справиться с депрессией и тревожностью, снизить стресс, улучшить сон, иногда и облегчить хроническую боль (а как раз спина!). Запомнив, что мудрость и покой уже внутри него и их нужно только аккуратно пробудить, Лебедянский начал практиковать медитацию.

Не представляя, где заказать специальные плоские подушки дзабутон, о которых столько писали в инструкциях и новомодных чек-листах, он распорол кухонным ножом обычную спальную подушку, вывалил из нее половину синтепона и грубо зашил. Синтепон еще долго валялся в спальне, забившись в углы и приманивая пыль, как душа — вопросы. Нина захаживала и смеялась. Шутки ради пыталась пнуть комья под диван и стол, но проскальзывала сквозь них бестелесной ногой.

Лебедянский пытался даже организовать в спальне сад камней, но сдался, и натасканные за неделю булыжники пришлось свалить в коридоре, у входной двери, где они валялись еще долго. «Что, Сергей, взлетную полосу строишь?» — шутила жена шахматного алкоголика, показывая темно-оранжевые, как ее компоты, зубы. «Посадочную, посадочную полосу он строит!» — подыгрывал шахматный алкоголик, игриво поводил рукой, как будто заходя на посадку, и падал на табуретку, готовясь к первому стаканчику.

И Лебедянский медитировал на выпотрошенной подушке, старался привести себя в «состояние философских вопросов и успокоения тела». Поза лотоса: горбатая спина выпрямлена, узкий подбородок приподнят, костляво-кадычная шея вытянута; ровное дыхание; полуприкрытые глаза, чтобы не отвлекаться, но и не уснуть. Если бы все это увидел кто-то давно практикующий дзадзен, он пришел бы в тихий ужас и проследовал бы к выходу из квартиры не спеша, в соответствии с дзен-буддийскими привычками, подавляя в себе желание побежать, вылететь из этой кунсткамеры, не захлопывая дверь. Но Лебедянскому медитация будто бы помогала, он стал чуть крепче спать. А еще чуть меньше ненавидеть и подозревать всех вокруг — времени на это теперь оставалось меньше.

А ведь были еще статьи: он вернулся к истории, хоть и так, буквально одной ногой. Писал о Японии, переосмысливая все о ней прочитанное. Исторические журналы — а иногда и литературные, в мелкие разделы — брали, хоть и без особого восторга, молча, присылая когда по семьсот, когда по тысяче двести рублей гонорар. Как-то прислали тысячу восемьсот, и Лебедянский понял: вот оно, счастье. Можно купить молока и новый чайник, а то старый уже досвистелся.

Нина и сама не поняла, больше того, даже не заметила, как стала призрачкой. Просто обнаружила себя такой — и все. В размытом полупрозрачном серо-голубом мире, где только зеленым подсвечивалась гниль и красным — опухоли.

Она обнаружила себя призрачкой через пару дней после смерти. И, пока пыталась разобраться, что происходит и как заставить эти призрачные ноги двигаться быстрее, чуть не пропустила свои похороны (чего никогда бы себе не простила!). «Хоть бы поплакал, сволочь», — подумала тогда она, глядя на Лебедянского.

Теперь ее окружали только призрачки. Призраков — в смысле, мужиков — тут не было. Да и правильно, при жизни творят с женщинами всякое, хоть теперь пусть не мешают.

К обычным, живым людям нужно было как бы спускаться. Не физически — так-то призрачки ходили грузно, горбясь, пригибаемые силой адовой тяжести, ногами прицепленные к земле, к той же, что живые. Нужно было менять слой, уровень измерения, чтобы явиться к живым, поговорить с ними.

Тут все сами по себе волочили свои телеса, никому из призрачек не было дела до остальных. Иногда они, на что-то засмотревшись или о чем-то задумавшись, врезались друг в друга, и по бесплотным телам проползало легкое электричество, в горле запускалась тошнота. Но все сходило на нет через пару минут, и каждая шла дальше. Еще могли проходить через двери, стены — любые конструкции, но сквозь пол и землю не проваливались. Что Нину радовало, так это карманы. Глубокие, как колодцы, неиссякаемые, как злость. В правом кармане ее вязаной жилеточки лежал портсигар, который пополнялся сам по себе. Во внутреннем левом — фляжечка с коньяком, тоже бесконечным (хоть Нина никогда не любила и не носила — даже не имела — фляжки; сначала пытались ей засунуть ее родной стакан со скалами, но тот не умещался в кармане, выпирал и выпадал, так что плюнули — не на голове же ей стакан этот носить. Отобрали у бомжихи-призрачки из соседнего района фляжку и запихнули Нине, а бомжиха, решили, пусть просто с бутылкой сидит, ей не привыкать. Реквизита на всех не найдешь, в стране граждане мрут как мухи — в женском отделении-то еще ладно, а вот в мужское нынче каждую минуту поступают пачками. Конечно, призраки и призрачки бродят не вечно, со временем рассеиваются, но с каждым годом их появляется все больше, при создании мира никто на такое количество не рассчитывал, а соответствующего бюджета на инвентарь не выделено). Сигареты были с приятным послевкусием керосина, а в коньяке отчетливо ощущались нотки земли, бесконечное призрачное счастье. Хотя счастье это быстро приелось, как приедается и обессмысливается любая радость, длящаяся дальше положенного.

В общем, ходили тут все сами по себе, и разбираться со всем Нине тоже пришлось самой. Она не могла понять, куда все ходят. Одернула, потормошила нескольких, ноте даже не повернулись полностью, так, вывихнулись плечом и отправились дальше.

Смотреть было не на что и не на кого. Не существовать полностью, до конца — не получалось, себя не прикончить, да и все-таки не просто же так, решила Нина, создано это место и она помещена в него.

Нина сходила к родителям, потопала ножкой у их могил и, как и при жизни, пожалела, что не высказать им за брак с Лебедянским все, что о них думает. При жизни ни одному из них не сказала. Все собиралась, собиралась и, может, собралась бы и выговорилась матери, если бы, например, отец умер первым, но нет, их угораздило помереть вместе в перевернувшемся «москвиче» еще в девяностых. Что за люди, кто так делает?

Сходила и на свою могилку. Попыталась разгрести листья, смести землю, но безуспешно — все время промахивалась. С неприятным удивлением обнаружила, что от ее бережного прикосновения маленькая гусеница, которую она решила погладить, сдохла. И на этом, как Нине казалось, ее призрачноземные дела закончились.

Она поселилась в их с Лебедянским квартире. Юридически это, конечно, была уже его квартира, но Нина об этом не думала. Она две трети своей жизни прострадала в этой темнице — с душным, занудным, ничем, кроме своей сраной истории (ладно бы бабу какую завел), не интересующимся мужиком. Так что она прошла сквозь двери, забрела в свою комнату (из комнаты Лебедянского доносились звуки Лебедянского) и рухнула на кровать. Одеялом накрыться не получилось, не получилось даже его схватить — она вообще ничего не могла хватать, только портсигар, зажигалку и фляжечку, — и легла так. И закрыла полупрозрачные свои веки. И уснула.

Так и жила с Лебедянским в квартире, пока не научилась приходить. Метафизически опускаться на людской уровень, становиться чуть телеснее, на грамм тяжелее.

Наконец-то она могла не только слушать одинокое кряхтение и ворчание мужа, но и отвечать на них.

В Лебедянском трудно было заподозрить радость из-за Нининого частичного возвращения. Когда он, зайдя вечером в свою комнату (пока они с Ниной не начали спать раздельно — гостиную), увидел жену первый раз после похорон, его ноги сами поставили себе подножку. Он осел было в кресло, но промахнулся, ударился копчиком о деревянный подлокотник и упал на пол, стянув с сиденья старую накидку.

А Нина улыбалась. О, она действительно была рада: где-то наверху (или внизу) согласовали новый уровень ее существования, теперь она не была одна и даже Лебедянскому радовалась. Боли от опухоли отдалялись, хоть их невозможно было забыть, и Нина по-новому смотрела на мужа. На его неловкость и уникальную неприспособленность к жизни. И немного умилялась, будто с разложением тела ее душа научилась прощать. Нет, конечно, это слишком громко сказано — если бы Нина вдруг обучилась прощению, мир можно было бы закрывать как успешно завершившийся эксперимент.