Сон ягуара - Бонфуа Мигель

— Чинко Родригеса надо посадить.

Назавтра около полудня в дверь дома на улице Сан-Хосе настойчиво постучали: за ним пришли. Не дожидаясь ответа, вышибли дверь ногой, искали Чинко во всех комнатах. Но его еще ночью предупредил верный друг, тоже участник подпольного сопротивления.

Полицейские совсем разошлись: переворачивали мебель, опустошали ящики, опрокидывали этажерки, заглянули и под кровать в поисках хоть какого-то следа. В результате тщательного обыска полиция режима нашла в его комнате только пустую кровать, комод без одежды и короткую записку на ночном столике:

Чинко спрятался на ферме, где куры неслись дважды в день, а какаду садились на спины свиньям, недалеко от Дель-Родео, и посылал оттуда зашифрованные письма, которые позже, под покровом глубочайшей тайны, доходили до дома на улице Сан-Хосе. Ана Мария ждала их с лихорадочным нетерпением. Одна только Мама Конча могла понять неразборчивый почерк сына и читала их вслух перед собравшимися стариками, пряча слезы и запинаясь на помарках. Ана Мария просила отдавать письма ей, хранила их в коробке из-под обуви и вечерами просматривала снова, так тоскуя по отцу, что под конец знала каждое письмо не хуже, чем если бы написала сама. Никто не слышал от нее плохого слова о режиме Хуана Висенте Гомеса, даже когда письма стали все реже, а диктатура крепче сжала свои тиски вокруг подполья. Однако именно эта разлука определила их дальнейшие отношения, и в ту пору уважение Аны Марии к отцу и ее восхищение им уже граничили с любовным безумием.

Ее преклонение перед родителем было безусловно и безоговорочно. Она сотворила из него кумира. Послушать ее — впору было подумать, что она хочет канонизировать его при жизни. Она повторяла фразы, произнесенные им когда-то, копировала его жесты, и образ отца стал для нее не только обожаемым воспоминанием, но и оракулом, которого она вопрошала.

Заканчивался еще один год, и Ана Мария поняла, что не задумывалась, как будет жить дальше. Она ничего не знала ни об окружающем мире, ни о себе самой, потому что ее будущее всегда было заботой отца, и, если не считать пары-тройки невинных мечтаний, она никогда не предполагала покинуть Маракайбо до этого июньского утра.

Ане Марии было тогда семнадцать лет. Она усердно училась, была усидчива и дисциплинированна, и вот однажды около девяти утра увидела в коридорах Колехио Сукре силуэт женщины, светловолосой и зеленоглазой, казалось явившейся из далекого мира скрипок и силы. Это была Лия Имбер де Корониль. Уроженка Украины. Будучи педиатром в Каракасе, она решила пересечь всю страну, из лицея в лицей, чтобы побуждать молодых девушек изучать медицину, и колесила по этим тропическим землям, ставшим родиной после исхода ее семье, мужественному подранку канувшего мира, которая бежала от зверств антисемитизма из Одессы и высадилась на этом континенте, именуемом тогда Вест-Индией, где еще верили, что тамошние женщины отрезают себе одну грудь, чтобы лучше стрелять из лука. Миссия Альсина представила ее классу:

— Вот первая женщина-врач в Венесуэле.

В лихорадочном ошеломлении учениц, под их на все готовыми взглядами Ана Мария на всю жизнь запомнила, как пришелица буквально околдовала ее. Запомнила она и как эта докторша, стоя на кафедре класса, в белом халате, с собранными в узел волосами, когда стихли последние ноты пианино Кармелиты, рассказала со славянским акцентом, в гробовой тишине, ничего не преувеличивая и не присочиняя, о своих приключениях на обширном континенте медицины. Ана Мария слушала ее так внимательно, что ей казалось, будто она слышит новый язык, язык будущего, который могут понять только женщины. Она пыталась представить себе эти неизведанные просторы, подсчитывала количество чудовищных опасностей, оценивала препятствия, которые предстояло преодолеть, и прикидывала, насколько трудно будет обжиться в царстве, столь далеком от Бога, выстроенном для мужчин, однако ей втайне захотелось походить на нее. Она всматривалась в лицо этой докторши, показавшейся ей не женщиной, но евангельским созданием, и пыталась понять, как хищники-коллеги в варварских джунглях ее еще не растерзали. И когда она вернулась в тот вечер домой, у нее уже созрело решение. Она стояла перед Мамой Кончей, и голос ее не дрогнул:

— Я буду первой женщиной-врачом в Сулии.

Это решение, принятое в одночасье под влиянием отважных походов и открытий, стало для семьи большим сюрпризом. Женщины-врача здесь не видывали. Однако никто в доме на улице Сан-Хосе не сомневался, что Ана Мария гений, с тех пор как монахиня Лоренса Касадо написала это слово на клочке бумаги, как будто выгравировала на фронтисписе ее судьбы, и было решено, что, уж если Дева Мария смогла произвести на свет дитя, то и бедная девушка из Маракайбо сможет носить белый халат. Правда, в городе не было университета. Возникла настоятельная необходимость ехать в Каракас. Чинко еще отсиживался на ферме, прячась, чтобы избежать тюрьмы, и не мог прислать денег.

И тогда одиннадцать стариков из дома на улице Сан-Хосе скинулись на поездку Аны Марии. В считание дни все как по волшебству достали старые банкноты и серебряные вещицы, медальки святых и фамильные сережки, браслеты в форме луны и перстни, не надеванные на пальцы сотню лет, золотые цепочки и даже китайский кувшин, расписанный длинношеими журавлями и гигантскими оленями, о котором никто не мог сказать, как он сюда попал. Мама Конча собрала все и удивилась, обнаружив, что целое состояние дремало в ее доме; до самой смерти ей не давала покоя мысль, что она так долго спала на сокровище. Мама Конча и поехала с Аной Марией. Правда, она мучилась высоким давлением и артрозом коленей, расстройством пищеварения и ишиасом, но успокоила всех одной фразой:

— Что может со мной случиться? Я еду с лучшим врачом этой страны.

Второго июня Ана Мария и Мама Конча покинули дом на улице Сан-Хосе с восемью сундуками одежды и посуды, зонтиками и чемоданами книг и с маленькой позолоченной клеткой, в которой шафрановый вьюрок пел, предвещая дождь. В пироге они пересекли озеро Маракайбо до порта Ла-Сейба на юге, два дня просидев на жестких деревянных лавках, а оттуда отправились через Анды по старой дороге, построенной двадцать лет назад без техники, одними кирками, следуя теми же тропами, которыми когда-то, во времена испанской конкисты, шел Нуньес де Бальбоа в обратную сторону в поисках Южного моря.

По пути почти не попадалось деревень, не встречалось перекрестков с другими дорогами. Они сели на старенький поезд, который все называли Эль Троллер, и он довез их через шесть часов до перекрестка Мотатан, в деревушку автосервисов и продавщиц юкки на холмах штата Трухильо, откуда начиналась первая автострада, ведущая в Каракас. На пересечении андских дорог, у затерянной посреди равнины бензоколонки, ушедшей в землю и покрытой пылью, перед которой стояли безмолвной чередой несколько выжженных солнцем мотоциклов, они дождались автобуса компании ARC, который через двенадцать часов пути привез их в Баркисимето.

Назавтра, переночевав в средней руки гостиничке, они нашли машину, которая десять часов спустя высадила их, измученных долгим путешествием, голодных, постаревших на тысячу лет, на площади Канделария, где ждала их Аура Хосефина Родригес, племянница кузины первого мужа бабушки, которую они никогда не видели.

Это тяжелое путешествие было, однако, для Аны Марии приобщением к новому миру. С высоты ее восемнадцати лет, с присущим ей юношеским любопытством, ее провинциальный ум еще не мог проложить себе дорогу в скопище образов и рассказов, но сердце предчувствовало за этим городом с сотней церквей просторные, как леса, университеты, где толпятся студенты из разных стран, больницы с высокими белыми порталами, населенные призраками войны за независимость, и ночи с красными звездами. Ей трудно было представить, что она станет врачом в каком-то еще городе, кроме этого, откуда Лия Имбер де Корониль отправилась искать за портами Черного моря не успеха и признания, но армию женщин.