Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

Я-то мечтал завести разговор о кошках, но, как ни странно, сам свернул на тему болезней. Юмэ тоже словно уходила от сути: наш диалог неизменно скатывался к клиентам. То вдруг выяснилось, что Тамаго-сенсей терпеть не может вареные яйца, то — что господин Гранат действительно был крупным руководителем в солидном банке.

На основное блюдо мы, по совету голубоглазого официанта, заказали искендер кебаб. На чугунной сковороде с аппетитным шипением дожаривалась гора тонко нарезанной баранины, обильно политая растопленным сливочным маслом и йогуртом. На вид казалось, будто на блюдо свалили все подряд, что подвернулось под руку, но вкус оказался удивительно легким. Мы ели с жадным удовольствием.

В отличие от ее сдержанной манеры в баре, Юмэ много смеялась, весело и беззаботно. Хотя одна ее привычка все же проявилась: наложив себе на тарелку добрую гору мяса, она прикрыла ее рукой, словно защищая, пряча. И ела так, чтобы не было видно. Я терялся, не зная, куда девать глаза, и в итоге брякнул что-то совсем неуместное:

— Интересно, а тот голубоглазый официант видит мир таким же?

— А почему вы спрашиваете? — удивилась она.

— Ну… если надеть голубые линзы, все вокруг покажется голубым, верно? А как же люди с голубыми глазами?

— Если рассуждать так, то выходит, что каждый человек видит мир в собственном цвете?

Конечно, я понимал, что Юмэ права. Но в ее словах невольно отразилось и мое восприятие.

— Знаешь, Юмэ-тян… Миры действительно бывают разных цветов.

— В каком смысле?

— Ну… ты слышала о дальтонизме?

— Это когда совсем не различают цвета?

— Не совсем. Дальтонизм — это когда трудно различать некоторые оттенки. У меня именно так. В моем случае, — продолжил я, немного помолчав, — красный и зеленый становятся бледными, мне трудно их различить. Я сам никогда об этом не задумывался, но, оказывается, я вижу мир иначе. Не так, как обычные люди. Из-за этих глаз мне не удалось найти работу. Такое чувство, будто тебя вышвырнули за борт общества.

— Да ну… Только из-за восприятия цвета? Разве такое бывает? — неподдельно удивилась Юмэ.

— Моя жизнь пошла наперекосяк, вероятно, тоже из-за этого.

Юмэ ела баранину, слушая мои сбивчивые объяснения про дальтонизм. Но вдруг, положив вилку на тарелку, она снова пристально посмотрела на меня своим левым глазом.

— Это травма?

— Да, наверное, — подумав, кивнул я. — Если посмотреть назад, возможно, я был таким с самого детства.

— Почему?

— В начальной школе мы делали аппликации из гортензий. И только меня одного учительница не похвалила. Она сказала что-то вроде: «Такого цвета гортензий не бывает».

— Ясно… — Юмэ задумчиво провела взглядом по нашему столу. — Но у меня тоже глаза странные, знаете?

— Странные? — я сделал вид, что ничего не понимаю, хотя прекрасно знал, о чем она говорит.

— Неужели не заметили?

— Что?

— У меня довольно сильное косоглазие.

— А… ну, может, чуть-чуть?

Я сделал большой глоток ракы и намеренно отвел взгляд от Юмэ. Затем снова повернулся к ней. Я почувствовал, что настал момент сказать то, что давно пряталось в глубине моей души:

— С детства меня дразнили пучеглазым и косым. Думаю, большинство родителей постарались бы это исправить… Но у нас была не такая семья, — сказав это, я кивнул как-то невразумительно, а после все же решился: — Но знаешь… мне нравится твое лицо, Юмэ-тян. Вот это… не знаю, куда смотрящее… Оно мне нравится.

Юмэ удивленно моргнула, затем тихо рассмеялась:

— Не надо меня жалеть… — И налила ракы в мой опустевший бокал.

— Нет, я говорю правду. Все в тебе, включая твои глаза, это… как бы сказать… мне нравится.

Улыбаясь, Юмэ чуть покачала головой.

— Яма-сан, не надо. Не заставляйте себя.

— Я не заставляю.

— Я, знаете ли, смотрю на мир только левым глазом. Правый лишь немного помогает. Поэтому иногда у меня так болит голова, что я вижу вдвое больше куриных шашлычков. И как назло, именно в такие дни приходят самые утомительные клиенты.

В голове пронеслись капризный Гнездо, искаженное гримасой лицо Гатцу-сана… Нет, подождите, это, кажется, был Нагасава-сан пару дней назад?

— Значит, иногда ты кажешься совершенно бесстрастной не из-за этого?

— Ну, кто знает…

— Ведь есть клиенты, которые поднимают шум из-за каждого пробегающего кота.

— И правда, — согласилась она задумчиво.

— Прости, что вокруг одни странные посетители.

Юмэ снова улыбнулась, но дальше разговор не клеился. Турецкая страстная песня вдруг будто сама опустилась к нашему столику: ноты, ослепительно сверкая, прыгали, как мелкие искры жира от кебаба. Юмэ опустила взгляд и молча сделала глоток ракы.

— А, точно! Корм для кошек! — вырвалось у меня неожиданно громко.

И тут я наконец добрался до темы громоздких рождественских подарков. Рассказал, что скупил все, что только было в зоомагазинах.

— Неужели все в том рюкзаке?

— Ага.

— И в бумажных пакетах тоже?

— Именно.

— Ах… Прости-и-те!

Я-то думал, что она обрадуется, но Юмэ сложила ладони перед лицом, принявшись извиняться.

— Но ведь это ты сказала, что нужно много корма для кошек… — растерялся я.

— Но я не думала, что вы…

— Будь у меня сумка побольше, я бы еще купил.

— Заставила вас потратиться…

— Все в порядке.

Я почувствовал, что настал подходящий момент. И наконец заговорил о том, ради чего, собственно, и ждал этой встречи.

— В конце концов, я сам попросил об этом. Хотелось узнать родословную кошек, твои отношения с ними… потому я и настоял на сегодняшней встрече.

— Да, я помню, — Юмэ сделала еще один глоток алкоголя и тихо выдохнула, словно решаясь. — Я могу рассказать… но это касается и меня тоже.

— А… да.

— Вот только можно я расскажу в другом месте? И вы мне пообещаете кое-что?

— Что именно?

— Вы никому не расскажете.

С лица девушки наполовину исчезла улыбка. Она смотрела на меня пристально и, как всегда, только левым глазом.

— Конечно же.

Я хотел произнести это твердо, уверенно, но голос предательски сорвался. И тут же мелькнула мысль: «А что это за другое место?» На секунду в голове вспыхнули неоновые огни квартала любовных отелей Кабуки-тё — мигающие вывески, обволакивающая тьма, сладковатая аура чужих секретов.

В ресторане тем временем продолжала течь страстная турецкая баллада: густая, горячая, будто тягучее вино. Я не понимал ни одного слова, но упрямо слышал в этих переливающихся нотах: «Сегодня вечером я останусь с тобой».

Глава 7

Выйдя из ресторана, мы с Юмэ снова зашагали по оживленной улице, растворяясь в бурлящем потоке людей. Казалось, каждый встречный был навеселе: смех и громкие голоса разливались вокруг, будто сам город праздновал. Лишь одна Юмэ, словно нарочно выделяясь среди всеобщего гомона, тихим голосом произнесла:

— Оно рядом с заведением.

Повернув с улицы прямо перед святилищем Ханадзоно, мы оставили позади нескончаемые людские ряды и наконец вырвались из гулкой толпы. Как и в «Каринке», многие заведения Золотой улицы Синдзюку по воскресеньям были забиты. Однако даже в этот вечер здесь царило оживление — сказывалась предрождественская пора, когда Токио сияет особенно ярко. Вывески, залитые неоном, мерцали и переливались, оставаясь такими же привычными и вечными, как сама улица.

Юмэ остановилась перед руинами заброшенного отеля для свиданий. Прямо напротив, с потухшей вывеской, стояла «Каринка».

— Вот здесь, — тихо произнесла она.

— Что?

Она молча указала на верхние этажи.

— Неужели… — я пораженно замер.

Казалось, Юмэ мгновенно уловила то, что мелькнуло у меня в мыслях и вызвало краткое замешательство, — будто наши внутренние реплики слились в единый диалог.

— Нет-нет! Совсем не то! Я не об этом, я о кошках!