Лошадки Тарквинии - Дюрас Маргерит

Жан посмотрел на нее.

— Мне бы хотелось знать, возможно ли это.

Сара запнулась. Жак, поглощенный игрой, глядел, как Диана бросает шар.

— Возможно.

Жан говорил медленно, как будто обдумывал каждое слово.

— Можем прямо сейчас.

— Да.

— Если я правильно понял, у вас не так много времени.

— Думаю, она все-таки может меня подождать.

Они встали. Сара подошла к Жаку. Жан остался возле скамейки.

— Мы ненадолго на танцплощадку. Потом я вернусь домой.

Жак посмотрел на Жана. Диана тоже. Жан улыбался немного смущенно. Жак улыбался, как человек, который все понимает.

— Хорошая мысль, — сказал Жак. — Чего просто сидеть и смотреть.

— Мне бы тоже хотелось с вами, — сказала Диана. Она произнесла это так, как если бы все было необратимо.

— Твоя очередь, — крикнула Жаку Джина.

Сара вернулась к Жану. Они миновали ограду.

Танцплощадка располагалась ближе к морю, возле устья реки. Напротив работало кафе. Между кафе и танцплощадкой пролегала дорога. Площадка представляла собой помост, обнесенный крашенным известью тростником. Отдохнуть и выпить можно было через дорогу, на террасе кафе. Днем это место оставалось пустынным и зайти можно было только в кафе, — из-за жары, — тростниковая площадка стояла безлюдной, никто не танцевал, только солнечные лучи. Теперь за тростником было полно молодых людей, и от яркого света по террасе метались блики и тени выбеленных стеблей и кружащих пар. Когда они пришли, играла «Мадемуазель из Парижа» [3]. Они заказали кампари.

— Странное место, — сказала Сара, — воткнули три тростинки, и народ бежит со всей округи.

— Я рад, что вы пошли. Но правда, танцы — странная штука.

— Забавно, мы сюда никогда не ходим. Все время только игаем в шары.

— Просто все рядом.

Они смотрели на танцующих. Говорили о танцах. Жан сказал, что в Африке не был, но приблизительно так представлял себе форпосты в Абиссинии или Сомали.

— Вы знали, что я пойду.

— Надеялся, но уверенности не было. — После паузы он продолжил. — Хотел спросить, почему вы всегда так устраиваете, чтобы оставаться с ребенком вместо домработницы. Я здесь уже четыре дня, а…

— Это она так все устраивает, чтобы я всегда помнила, что она меня ждет.

— Я не верю.

— Так и есть, когда знаешь, что тебя ждут, забыть невозможно.

— У нее есть любовник?

— Да. Таможенник. Он свободен только по вечерам.

— У вас тут все так сложно, у каждого особый характер, — он засмеялся, — как я рад, что приехал.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поближе познакомились с Люди и Джиной.

— Мне тоже.

— Мне кажется, таких, как они, можно встретить только раз в жизни, и то, если повезет.

— Охотно верю. Но мы ведь всех встречаем только раз в жизни?

Они выпили кампари.

— Странно, — сказала Сара, — что мы не так хорошо знаем друг друга.

— Меня зовут Жан.

— Ведь правда, никто не зовет вас по имени.

— А вы — Сара. Верно?

— Верно.

— Для меня это не имеет никакого значения.

Она хотела выпить еще кампари. Жан тоже. Он сказал, что привык к кампари, хотя раньше он ему не нравился. Бывают вещи, которые сначала не нравятся, а потом к ним так привыкаешь, что они становятся просто необходимы. Теперь непонятно, как жить без кампари.

— Если бы вам не надо было возвращаться, мы бы отправились на прогулку на катере, — сказал мужчина.

— Это все равно было бы невозможно. Все страшно хотят прокатиться на катере. Звук двигателя слышно издалека. Но завтра утром…

— Завтра утром.

— Не знаю, что на нас нашло сегодня на пляже.

— Я ничего особого не заметил.

— Думаю, мы наговорили лишнего.

— Мы все говорим много лишнего. Даже самые вежливые.

— Вам было безразлично?

— Ну, не до такой степени… Но очень быстро я почувствовал, что меня задело лишь по касательной.

— Такое случается. Из-за того, что мы все время вместе.

Он склонился над столиком, они смотрели друг другу в глаза.

— И у вас есть ребенок.

— Да.

— И вредная домработница?

— Да. И я очень боюсь моря.

— Моря и множества других вещей.

— Да, и множества других вещей.

— Значит, я не ошибся, — смеясь, сказал он.

— Никогда ведь не знаешь, — тоже смеясь, ответила Сара.

— Нет, я думаю, мы ни в ком не ошибаемся. Даже если так, чем мы рискуем?

— Ничем.

Он склонился еще ближе, но она не двинулась с места. Она просто на него смотрела. Он понял, что она не может так же склониться, что она этого не желает, поскольку места здесь совсем мало, человек на тридцать, и все их знают. И причина — лишь в этом.

— Мне хочется еще кампари, — сказала она, — а вам?

— Десять. Мне хочется десять кампари. — Он приблизился еще. — А чего еще?

— Сама не знаю.

— Вы ничем особым не занимаетесь?

— Ничем. Хорошо сплю. А вы?

— У меня нет специальности.

— Это само по себе — специальность.

— Вот мы все и узнали, — смеясь, воскликнул Жан.

Несколько минут они сидели молча, допивая третий кампари. Потом вновь говорили об этом месте, о Люди, о сидящих в кафе, о жаре и о море. Потом Сара сказала:

— Мне пора возвращаться, нужно сменить домработницу.

Жан сказал, что с удовольствием проводит ее до дома, она не возражала. Он заплатил за кампари. Вид у него, казалось, смущенный. Дело было не в том, что он слишком молод, — нет, — он мог легко добиться успеха у женщин за счет невероятного обаяния. Это сразу было заметно. Например, в сближении за столом. Он оставил огромные чаевые.

Они подошли к площадке, когда бросал Жак. Жак был из трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них — бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri [4].

— Добрый вечер, — сказала Сара.

Бакалейщик с отвращением показал на лимонад.

— Надо уснуть. Наверху у них только вино, мне от него уже плохо.

Сара представила Жана. Но они уже были знакомы.

— У вас же катер. Сверху видно, как по утрам вы мчите в открытое море. Очень красиво, след остается надолго, сверху заметно.

— Так что, — осведомилась Сара, — кюре приходил?

— Завтра придет. Но я их знаю, они не дадут так сделать.

— Она поела?

— Суп поела, а сыр не стала. Когда они уедут, я их навещу. Мне всегда не хватало друзей, которых можно проведать. Не хватало поводов для путешествий. Поеду к ним зимой.

— Значит, теперь вы верите, что они, и правда, уедут?

— Это неизбежно, а как иначе? Все и так затянулось. — Он отпил лимонада. — Не знаю почему, но они мне нравятся. Может, потому что незнакомцы. Чтобы их развлечь, я рассказал им всю свою паршивую жизнь, и даже больше, рассказал о жизни, которой у меня никогда не было, но которую я хотел бы прожить. Никто никогда не слушал меня так внимательно, так что я устал как незнамо кто.

— С вами она должна говорить, мы как раз рассуждали об этом с Джиной.

— Время от времени она что-нибудь говорит, но больше ей по сердцу, когда кто-нибудь рассказывает, она любит истории. Я поэтому столько с ними трепался. Но она говорит только «спасибо» и «здравствуйте».

— А о жаре?

— Ни слова. И о пожаре тоже, она видела, что горит, и показала нам на огонь, на этом все и закончилось. — Он отпил еще лимонада. — Нужно видеть, как она слушает… Мне кажется, она не несчастна, на это у нее больше нет сил, нет молодости. Это что-то другое.