Уроки греческого - Хан Ган

Так она видит свой странный сон, в котором ее губы покраснели и набухли.

В этом много раз повторявшемся сне она видит, как на губах лопается волдырь, из которого текут кровь и гной. Передние зубы шатаются, словно сейчас выпадут, и она сплевывает сгусток крови. Чьи-то руки впихивают ей в рот вату – такую упругую, будто это камень. Та заполняет весь рот, останавливая крик вместе с кровью.

Выйдя из автобуса, она снова идет пешком.

Миновав пять-шесть остановок, выходит на дорогу с односторонним движением, где валяются кусочки асфальта, которым когда-то прокладывали эту дорогу.

От сильного холода в автобусе жара на улице все еще ощущается как легкое тепло.

Она проходит по пробившейся сквозь трещины в асфальте траве.

Сквозь кожаные ремешки черных сандалий до кожи на ногах доходит влага.

Я ничего не решаю.

Ничего не наделяю эмоциями.

Все приходит в виде осколков

И этими же осколками исчезает.

Слова понемногу отдаляются от тела.

Словно тяжелая многослойная тень,

словно тяжелый запах и заблуждение,

отшелушившиеся чувства, что вязко просачивались внутрь.

Словно плитка, которая уже плохо держится, долго пробыв под водой.

Словно гнившая частичка плоти.

Ее липкое тело, успевшее промокнуть и высохнуть несколько раз за день, отражается перед зеркалом над раковиной. Она залезает в ванну, наполовину заполненную теплой водой. Погрузив покрытое пылью тело в воду, она пытается принять самую комфортную позу. Невзначай уснув, она, дрожа всем телом, проснулась, только когда остыла вода.

Она легонько целует веки уснувшего ребенка, ложится рядом и закрывает глаза. Ей кажется, что если она откроет глаза, то увидит падающий снег, поэтому она надавливает на свои сомкнутые веки. Глаза закрыты, ничего не видно. Не видно ни огромных шестиугольных кристаллов, ни снежных хлопьев, похожих на перья, ни моря насыщенно-фиолетового цвета, ни ледника, напоминающего снежную вершину.

Пока ночь не кончится, у нее нет ни слов, ни света – все плотно завалено снегом. Словно сначала оледеневшее, а потом треснувшее время, снег без конца скапливается на ее окоченевшем теле. А ребенка больше нет рядом. Она, неподвижно лежавшая на краю холодной кровати и прошедшая через множество снов, целует теплые веки ребенка.

12

Студент-магистр крупного телосложения поднял свою плотную руку и задал преподавателю вопрос. По тихой аудитории разнесся серьезный и звонкий голос. На его серой полосатой футболке образовались прилипшие к телу темные пятна на спине и в подмышках.

– А какая разница между τὸ δαιμόνιον, to daimonion, – сверхъестественным – и τὸ θεῖον, to theion, – божественным? На прошлом занятии вы говорили, что в слове θεωρία, theoria, кроется значение «видеть». Значит, слово τὸ θεῖον, to theion, тоже как-то связано с глаголом «видеть»? Получается, божество – это видящее существо? Или божество и есть видение?

Сидящий с ней рядом прыщавый студент философского факультета тоже задал преподавателю вопрос. В его речи чувствовалась интонация диалекта тэгу. Он положил телефон на стол. На экране блокировки была помещена фотография, где он и короткостриженая девочка в белой футболке, подняв вместе руки, образуют огромное сердце.

– В части, где доказывается, что вред каким-то объектам произрастает всегда изнутри самого объекта, говорится об офтальмии, разрушающей глаза и лишающей зрения, или о коррозии металла, который в конечном итоге разрушается. Но почему тогда душа человека, проводящего эти сравнения, не разрушается вследствие подобных глупых и вредных свойств?

13

Солнце еще не взошло. Кто-то вошел в мою комнату, дернул меня за плечо и отдал мне письмо. Я протер глаза, встал, поздоровался с человеком, поблагодарил его и только потом взял письмо. Открыл конверт, на котором ничего не было написано. Внутри были ровно вложены два белых листа – чистых как снег, – оба сложены пополам. За короткий отрезок времени, пока я раскрывал листы, кончиками пальцев я почувствовал, что письмо написано шрифтом Брайля.

Я начал осторожно нащупывать предложения. Не пропустив ни одной строки, я наконец дочитал. Совсем ничего не понял. Я не мог разобрать, корейский ли это алфавит или латынь. И только потом понял, что не знаю шрифт Брайля.

Письмо, ни отправителя, ни содержания которого я не знал, я положил на колено, слегка содрогнувшись. Что же мне сказать вестнику? Человек, передавший мне пару мгновений назад письмо, все еще стоял у изголовья… Какое у него лицо?

Хотя это все еще был сон, когда я увидел его лицо, я тут же подумал, что проснулся. Словно я вернулся в то утро из отрочества – все вещи в поле зрения четко освещались и были отчетливой формы. Окно было открыто. Занавески насыщенно-голубого цвета слегка колыхались: видимо, дул ветер. Воздух в комнате мерцал, словно в нем скрывались микроскопические стеклянные шарики. Казалось, что по стене, окрашенной в легкий оттенок голубого, стекают капли. Пока я смотрел на блестящие капли воды, просочившиеся сквозь стену и теперь стекавшие вниз на пол, мне показалось все это странным. Снаружи что, идет дождь? Но почему тогда так светло?

Когда я осознал, что глаза у меня открыты во сне и что это сон, я не почувствовал боли. Отторжения или чувства потери. Пока сон не спеша отступает от тела, остается лишь повернуться на бок, отходя от этого сна, наконец открыть глаза и взглянуть на белый потолок, вещи с размытыми очертаниями. Остается лишь спокойно убедиться, что вне этого сна – из которого я снова буду выходить – мира не существует.

14

Лицо

Все еще не могу поверить в это. Ты… Иоахим Грундель… умер в тридцать семь лет? Прямо как тот чуждый мне сон, где, пробежавшись по тексту кончиками пальцев по азбуке Брайля, я подумал, что должен ответить так, будто понял его содержание.

– Я знаю, что ты не мог приехать, ты был очень далеко, – сказала мне твоя мать.

Она сказала, что похороны будут через шесть часов и она намеренно мне об этом не говорила, потому как боялась, что я буду чувствовать себя виноватым. Я очень сдержанно извинился. Она сказала, что извиняться не нужно, и поинтересовалась, как у меня дела. Я ответил – так себе и что если еще как-нибудь приеду в Германию, то обязательно к ней загляну. Твоя мать не сразу ответила. Спустя несколько секунд тишины она сказала подавленно:

– Конечно, я всегда тебе рада.

В субботу, когда твоя мать мне позвонила, я с утра лежал на этой кровати и пялился в потолок. Каждый раз, когда я открывал холодильник, все внутри виделось относительно отчетливо – из-за ослепляющего освещения – и каждый раз я этому удивлялся. Эта холодная и ясная камера словно была оледеневшим раем, поэтому я просто оставлял дверцу открытой и сидел перед ней. Достав из холодильника что-то простое, я ставил еду на стол и ненадолго утолял голод. Потом я шел полежать на кровати – будто я какой-то пациент, которому нужен покой.

В твоей комнате были очень большие и светлые окна.

Днем, когда солнце светило ярче всего, свет проникал сквозь оконные рамы и падал на десятки выставленных фигурок самолетов, что беспорядочно помигивали в небе. Пока я, повернувшись спиной, стоял и, поражаясь, всматривался в тонкую работу фигурок, ты сел на кровать с зелено-голубым постельным бельем в клетку, закинул одну ногу на другую и заговорил. Когда я обернулся и столкнулся с тобой взглядом, ты, нахмурившись, поправил свои очки в роговой оправе.