Возвращение - Катишонок Елена

Бабушка никогда не говорила: «Вот, послушай…», а читала вполголоса, шепча или проборматывая слова, потом вынимала носовой платок. Они сидела неподвижно, вздыхая долгими прерывистыми вздохами; седые пышные волосы перевязаны на затылке капроновым шарфиком, уголки глаз опущены, губы тихонько шевелятся.

«При приезде на место я получил твоё письмо от 1/4, где ты пишешь, что была больна, делали операцию, и что весь процесс проходит нормально. Крепко тебе сочувствую и безгранично огорчён тем, что ты так сильно страдала этой болезнью, почти стоившей тебе рук. Несомненно, твоя болезнь крепко отразилась на детях, особенно на Лидочке. Ну, ничего, поправляйся и крепко помни, что сейчас как никогда ты особенно нужна детям. А поэтому береги себя, своё здоровье хотя бы ради детей. А вот кончим войну, вернусь жив и невредим домой, и тогда будет жизнь снова весёлой, радостной, приятной детям и нам».

Вздох, платок и долгое молчание. Ника погрузилась в книжку. Голос бабушки донёсся не сразу.

«…пока что ты должна быть более благоразумной и логичной, нужно пригласить домой жену Володи, поговорить с ней как следует, помирить детей и, разумеется, забыть всё старое. К этому же необходимо подготовить детей, особенно Лидочку. Ты же знаешь, какая она впечатлительная».

До Ники доносились отдельные слова, куски предложений, вздохи. Если раскрытая книга оказывалась скучной, она прислушивалась к бормочущему голосу, поэтому кто такой Володя, зачем было приглашать его жену и чьих детей мирить, осталось неясным.

«17/III — 42 г.

…сейчас, в эти тяжёлые дни испытаний. Подумай хорошенько и сделай всё возможное, это будет очень хорошо и для детей и для тебя самой. Ты не должна забывать, что я на войне в действующей армии, и поэтому следует понимать, что здесь не курорт, а бывает ежедневно масса военных эпизодов. Я мог бы тебе их коротенько описать, но специально не пишу, потому что знаю — будешь закатывать истерики. Вот почему я и не пишу. И думаю, что не следует».

И бабушка, и тётя Поля относились к письмам с благоговением, и много позже Ника поняла: бабушка плакала не от обиды на строгие слова, а оттого, что дед не вернулся с войны. Вернулся бы — может, она высказала бы накопившиеся обиды; или, напротив, разлука смягчила бы дедову суровость. Однако судьба распорядилась иначе.

Портрет висел теперь на стенке Никиной нью-йоркской квартиры, в другом полушарии, но детское впечатление о вбитых в шею гвоздях осталось живучим. Отсканированный портрет и письма лежали в сумке, хотя давно и прочно помнила написанное. Пусть у брата будут копии.

От бессонной ночи резало глаза, но стоило их прикрыть, как сразу плыли строчки чёткого, строгого дедова почерка:

«Вера, береги детей, смотри за ними, приложи все усилия и старания к тому, чтобы они ни в чём не нуждались. Береги их жизнь. Помни, что на свете жизнь неизмеримо ценна. Мне это стало понятно больше, чем кому-либо за последние пять месяцев».

Жена сберегла детям жизнь ценой подорванного непосильной работой здоровья. Никто никогда не прочитает её ответных писем — они сгинули вместе с дедом.

Дети, родившиеся после войны, получали о ней представление по фильмам и книгам, и когда Ника училась в школе, тему не заостряли: слишком много потерь и боли. Самой грозной личностью в школе считался директор. Высокий, жилистый, смуглый, лицо изрыто вмятинами, словно побито градом, с дёргающейся щекой — она придавала лицу брезгливое выражение, — он шёл по коридору, прихрамывая, однако никто бы не отважился передразнить его походку. Дмитрия Ильича за глаза называли «Корявый». Он принадлежал к тем немногим, кто прошёл всю войну, уцелел и по возвращении выбрал одну из самых мирных профессий — учить детей географии. Как-то перед октябрьскими праздниками завуч объявила, что на торжественной линейке директор расскажет о «своём боевом прошлом». И торжественная линейка состоялась — с плюшевым знаменем, алыми галстуками, стеклянным графином на столе президиума, за которым сидели, как на групповой фотографии, учителя, но Корявый выступать не спешил. Он дослушал завуча, дёрнул щекой и вышел, глянув на часы. В первом ряду беспокойно ёрзали первоклашки, которых сегодня принимали в октябрята; на постаменте, задрапированном красным, стоял гипсовый бюст Ленина. Усечённый вождь сутулился. Директор в зал не вернулся. Никакого рассказа о «боевом прошлом» не последовало — ни в тот раз, ни впоследствии; вне уроков Корявый был неразговорчив.

«…а то, что ты плачешь и нервничаешь, Вера, это крайне отрицательно может отразиться на детях, особенно на Лидусе — ты же знаешь, она очень чувствительна. 10-го и 11-го получил от тебя два письма. Если я останусь после этой гигантской войны жив и невредим, разумеется, счастье и моё, и всех вас. Дивизия наша всё время движется вперёд, и мы почти ежедневно освобождаем от фашистских захватчиков по 3040 населённых пунктов. Но не со всякого пункта можно дать телеграмму, это не так уж просто. Немцы уходя всё уничтожают после себя. “Высшая раса” — варвары в буквальном смысле этого слова, каких только родил свет. Не удивляйся, что я не пишу о подробностях боёв — ни тебе, ни особенно детям не нужно об этом знать. Я пока что жив и здоров, а что дальше будет, не знаю».

В памяти сталкиваются, пересекаются и расходятся, кивнув с вежливым недоумением, очень разные люди. Маловероятно, чтобы Никин дед и директор школы воевали рядом и вообще знали о существовании друг друга; встретились же они в чисто мировоззренческой точке — оба не хотели, чтобы дети знали страшные подробности войны.

Слух это был или правда, что своей «корявостью» директор обязан войне? Говорили о взрывной волне и везучести Корявого: дескать, остался цел, когда снаряд разорвался, разве что мелкие осколки изрыли лицо. Пластическая хирургия не была приоритетом полевого госпиталя: спасибо, если развороченную челюсть починят; а ни тик, ни хромота мужчине в жизни не мешают.

Удивительно, как одним скачком удалось перепрыгнуть из детского сада в актовый зал школы, где бьющий в окна свет лился на серый бюст вождя, разоблачал пурпур трибуны в выгоревший ситец и делал глиняным неподвижное, если не считать прыгающей щеки, лицо Корявого, похожее на поверхность Луны. Рука директора протянулась из президиума через весь зал к выключателю у самой двери — надо же, как он умеет! — и солнечный свет погас, а вместо него включились неяркие лампы салона, отчего лица мгновенно обесцветились и стали похожи на фотографии. В конце длинного прохода стюардесса двинула высокую тележку.

— Вы обронили, — сосед протянул снимок в пластиковой плёнке.

10

Разбудил Алика заливистый звонок. Выпростав руку из-под одеяла, потянулся к журнальному столику, на котором когда-то мать и впрямь держала журналы. Телефон соскользнул на пол, откуда продолжал звонить. Не вставая, пошарил по полу, и под руку попалась зажигалка. Наконец поймал ладонью телефон в тот момент, когда звонок смолк на середине. Кто звонил, Лера? А вдруг сестра? Какое число-то?..

Голова была чугунной после вчерашнего пива, бессчётных сигарет и ночного виски. Спать, спать. О Нике можно думать с закрытыми глазами так же, как и с открытыми, не сегодня же она приедет. Хотя… Какое число? Лера обещала навести порядок «в этом свинарнике». Про тётку не знала, но слова «приедет из Нью-Йорка» вызвали необходимость загрузить холодильник, помыть окна, а то «света белого не видно», словно для него это имеет значение.

«Гони в шею своего Зепа, чтоб он тут не маячил!» — угрожающе добавила. Забыла, наверное: ты в ответе за тех, кого приручил. Дети не читают — ни свои, ни чужие.

Включив чайник, Алик шарил по шкафчикам — была же банка растворимого, только начатая. Банка нашлась, но древняя — то что было порошком, слежалось на дне монолитом, ложка тыкалась и беспомощно скользила. Значит, он с утра обречён на чай. Можно выйти в кафе, но как только представил, какими подробностями обрастает этот поход — скинуть домашнюю рвань, одеться «на люди», а перед этим елозить по лицу электробритвой, — увольте; бросил в кружку два чайных мешочка. Доливал осторожно кипяток и медленно пил, мало-помалу просыпаясь по-настоящему. На столе всегда стояла тяжёлая глиняная миска с печеньем, вафлями, пряниками — любил сладкое.