Реквием - Элиассон Гирдир

Читая биографию Листа, я выяснил, что он еще один из числа композиторов, использовавших в музыке птичье пение. Я уже прочитал много страниц, и чем дальше, тем познавательнее становится эта книга. Параллельно продолжаю читать дневники Прокофьева — погружение совсем в другой мир: так не похожи были эти два человека в жизни и в искусстве.

По-моему, Шопенгауэр сказал, что музыка — самое могущественное из искусств. Не знаю, прав ли он, но, очевидно, без музыки жизнь оказалась бы невыносимой. Во всяком случае, для меня. И тем более сейчас. Даже не знаю, что дает мне больше: когда я сам пытаюсь сочинять или когда слушаю творения других — по-моему, то и другое сливается в моем сознании в некий унисон, чтобы дать мне возможность бороться (разумеется, по мере моих слабых сил) с тем, что жизнь неизбежно преподнесет мне в будущем. После того звонка Анны я стал слушать музыку чаще, чем раньше, и писать, очевидно, тоже больше. Хотя порой чувствую себя так, что, кажется, больше не могу. Лежу и слушаю, совершенно обессиленный, а через некоторое время, прослушав иногда все произведение Баха или Генделя целиком, постепенно набираюсь сил и мужества, чтобы встать и идти дальше. Для меня самого загадка, как это происходит, но таков факт. А те музыкальные произведения, которые я пытаюсь сочинять, — где-то на противоположном конце шкалы во всех смыслах, бесконечно далеко от этих гениев былых времен. Моя музыка как будто систематически отрицает всякое величие, все возвышенное и всегда ищет, если так можно выразиться, точку заземления — мой личный контрапункт.

Утром накануне моего планируемого отъезда в столицу, выходя в магазин «9/11», я обнаруживаю на дорожке перед домом особую посылку, адресованную мне. Это картонная коробка с надписью «California Peaches», под которой напечатано еще «Since 2001». Я не сразу решаюсь ее открыть. Не то чтобы боюсь, будто там бомба или что-нибудь в этом духе, но кто знает, что у людей на уме. Некоторым вот так подкидывают в посылках отрубленные головы животных — если у этих людей завелись недоброжелатели. Правда, я не уверен, что здесь меня кто-нибудь по-настоящему недолюбливает. Но все равно неизвестно, когда у кого-либо может пробудиться такое чувство. Наконец все-таки решаюсь поднять картонные клапаны, заткнутые один за другой. Оказывается, коробка доверху наполнена морковью. Морковь первосортная, свежая, мытая. Если бы такое увидел Багз Банни — он бы от счастья в обморок упал!

Конечно, я сразу догадался, кто мне это прислал, и все же удивлен. Я ничем не заслужил морковь. Когда мы с художником общались, я не выказал по его поводу особых восторгов, и он, кажется, обиделся. С какой стати он тогда прислал мне посылку? Понятия не имею! И все же беру одну морковку и откусываю, она «хорошая и сладкая», как говорил лис в музыкальной пьесе Турбьёрна Эгнера [14] правда там он так говорил о прянике. А овощи распробовал только потом, да и то его заставили, он же все-таки хищник. Кстати, однажды я видел здесь лисицу: она перебежала мне тропинку в лесничестве, когда я в очередной раз искал там сгинувшую записную книжку. И я на сто процентов уверен, что та лисица питалась отнюдь не морковкой.

Вношу коробку на кухню, ставлю ее на тумбу и начинаю пригоршнями перекладывать морковь в холодильник — шведский «Исмаэль», и в конце концов он оказывается битком набит ею, а коробка с надписью «California Peaches / Since 2001» пустеет. Не знаю, хотелось бы мне, чтобы в коробке оказались персики. Эта морковь мне нравится. Она свежа как персик — правда, разумеется, по-другому.

Пустую коробку я отношу в гостиную, где в углу устроен небольшой камин, и рву на кусочки для растопки. Складываю их аккуратной стопкой возле камина. Этим летом я редко топил его, но скоро ситуация изменится, ведь приближается осень. Когда я вернусь из столицы, буду лакомиться морковкой и смотреть на огонь — и не шевелиться. Так я начну бороться с призраками прошлого.

Вечером, последним накануне долгой поездки на юг, я сижу на кухне и пишу короткий рекламный текст, который давно обещал сдать. Хотя текст невелик, дается он мне с большим трудом. В итоге я понимаю, что не в состоянии более писать эту ерунду про новый шампунь, которую мне заказали, и в мгновение ока решаю вместо нее сочинить рекламу «Калифорнийских персиков/ с 2001 года». Я пишу длинный пафосный абзац об этих персиках, которые я, разумеется, никогда не пробовал, и к тому же меня совсем не просили о них что-либо сочинять. Когда я считаю, что текст готов, нажимаю кнопку «Отправить» и посылаю его в эфир или куда он там улетает. Очевидно, в итоге мне больше не будут давать сочинять рекламу — пусть, ничего не попишешь. Да я, собственно, этого и добивался. Наверное, это самое абсурдное в мире заявление об увольнении, но меня оно устраивает. Принимая это во внимание, перемещаюсь в гостиную, где у Андрьеса хранятся виниловые пластинки: я уже осмотрел эту стопку и знаю, что в ней скрывается «Отель „Калифорния“». Я ставлю в проигрыватель заглавную песню и слушаю на максимальной громкости, чтобы ознаменовать таким образом мое письмо рекламному агентству. Вероятно, в отеле «Калифорния» к завтраку подают персики, иного просто и быть не может. Больше чем уверен в этом.

Может быть, я схожу с ума; ведь человек сам не осознает, когда разум покидает его, — в противном случае это не настоящее сумасшествие.

Йоунас — это я. И что с того? Проснувшись утром, я не был в этом полностью уверен. Мне показалось, что я кто-то другой, совсем незнакомый. Да и кто хотя бы в малой степени знает самого себя? Если здесь есть такие, поднимите руки! Например, я не знаю, откуда в мою голову все время приходят эти мелодии. Ведь воспитывали меня совсем не как будущего музыканта. Отец не любил клавесин, хотя он же сам, бог весть по какой причине, притащил его в нашу гостиную. И без конца твердил маме, что инструмент мешает, его надо отнести в сарай или вовсе продать. Но мама и слышать не хотела. Поначалу я не особо интересовался этим старым инструментом, а потом попросил маму научить меня самому основному: как играть и как читать ноты, но этим все и исчерпалось — кроме этого, я мало что выучил по части музыки. А все остальное, впоследствии излившееся в записные книжки, потерянные и непотерянные, исходит из какого-то места внутри меня самого, к которому в сознательном состоянии у меня доступа нет. Это словно дверца старой печки в темной котельной непонятного здания — и она открывается и закрывается. Порой она открыта, и тогда видно, как внутри что-то пылает, а потом ее вновь захлопывают, и тогда кажется, что печь даже и не топится. Но в последние годы эта дверца как будто стала открываться чаще прежнего, а то и целыми днями распахнута. Но все же я ничего не знаю об этой печке: как она устроена, все время ли работает, хватает ли ей топлива.

Я точно Йоунас — или как?

Мне предстоит отъезд как раз этим утром, когда я впервые по-настоящему усомнился, кто я и даже существую ли вообще. Из-за длительного одиночества бытие стало сноподобным, отдаленным, нереальным, превратилось в какой-то кинопоказ в 3D, на который тебе забыли выдать специальные очки.

Когда я выглядываю в окно кухни, от этого зрелища становится зябко. Листва на кустах стала еще краснее, чем прежде, а на двух березах в углу сада листья пожелтели настолько, что напоминают перезрелые лимоны. Трава в саду снова выросла высоко, потому что я не косил ее вторично, хотя Андрьес и просил меня. Но меня это не беспокоит, все равно к зиме вся эта трава поникнет. Да и Андрьес ее не увидит. Наверное, сейчас у него есть более важные заботы, чем какая-то трава в дальнем уголке страны, где осень наступает быстрее, чем у него. Вряд ли он услышит, как она растет. Он явно переживает за свою племянницу Анну, они всегда были близки, совсем как дочь и отец, хотя на самом деле он брат ее матери. Это, конечно, потому, что мать Анны рано умерла. Она была у Андрьеса любимой сестрой, и Анна утверждает, что он после ее смерти так и не оправился. По-моему, с Анной так же: она так до сих пор и не оправилась, а я это понял только сейчас — когда уже поздно.