Парижанки - Мариус Габриэль

— Но у меня еще пять номеров! — попыталась возразить она.

Мари-Франс похлопала девушку по плечу:

— Я найду кого-нибудь тебе в помощь, обещаю. А теперь иди, пока она не закатила скандал.

Усталая и разозленная, Оливия взялась за ручку тележки и покатила ее на второй этаж, к личному номеру мадам Шанель, которую также называли Мадемуазель, поскольку она поклялась никогда не выходить замуж. Оливия постучала и, не получив ответа, открыла дверь.

Ее изумил беспорядок, царящий в этих роскошных комнатах, но еще больше потряс вид самой Шанель, такой же неприбранной и пронзительно одинокой.

Раньше Оливия несколько раз мельком видела знаменитую кутюрье в самых разных уголках отеля, но та всегда была окружена друзьями и клиентами, безукоризненно причесана и одета и являла собой воплощение лоска и элегантности. Сейчас же законодательница мод сидела в одной сорочке и обнимала себя за плечи худыми руками, словно на дворе стояла зима, а не жаркое лето. Несчастная женщина выглядела почти сумасшедшей.

Темные глаза Шанель сверкнули.

— А вы не торопились, голубушка, — бросила она. — Полюбуйтесь, в каком состоянии меня бросили!

Оливия осмотрелась. На креслах и на полу стояли тарелки с засохшими остатками трапез. Везде валялась грязная одежда. Белье на кровати под вышитым балдахином XVIII века было смято и скомкано, на подушке красовалось большое винное пятно, напоминающее цветом кровь.

А потом она заметила слезы, струящиеся по щекам Шанель. Потрясенная девушка подошла и села рядом с ней на бархатную банкетку, обняв женщину за хрупкие плечи.

— Мадам, — мягко произнесла Оливия. — Не надо плакать.

Шанель застыла, откровенно обескураженная подобным поведением горничной. Однако позволила себе принять утешения и пролить еще немного слез, продолжая дрожать. Щеки у Коко впали — из-за нехватки зубов, как догадалась Оливия, — прическа напоминала птичье гнездо, да и пахла соответственно.

— Давайте-ка приведем вас в порядок, — решительно сказала девушка. — Потом вы переоденетесь, и я хорошенько приберусь в вашем номере. Не желаете для начала вымыть голову?

Шанель позволила отвести себя в ванную комнату. Она жила в такой роскоши, от которой у многих захватывало дух: мраморная ванна, краны в виде золоченых лебедей. Девушка собрала все грязные полотенца с пурпурной монограммой Шанель, свалила их в кучу на полу ванной и разыскала чистые. Среди множества бутылочек резного хрусталя с духами и самыми разными средствами для ухода она нашла шампунь. Шанель послушно склонилась над ванной — под кожей на спине проступили очертания каждого позвонка, — и Оливия принялась осторожно мыть ее волосы.

— Они все сбежали, — жаловалась Шанель журчащей воде. — Кокто со своим дружком, мои работники — все! Разбежались как крысы и бросили меня. Я осталась совсем одна.

— Все образуется, — ворковала Оливия. Шанель казалась ей наполовину ребенком, наполовину старухой.

— Немцы уже в Париже?

— Еще нет, но говорят, что будут здесь через пару дней. Они обещали, что городу не грозят ни обстрелы, ни бомбежки.

— Я полагала, что война затянется.

— Мы все так думали, мадам. — Оливия смыла пену с мягких темных волос и обернула голову Мадемуазель полотенцем. — У вас есть фен для волос?

— Там. — Шанель показала на ящик. — Сколько тебе лет?

— Двадцать три, мадам.

— Почему ты все еще в Париже?

— Здесь мой жених.

— Святые угодники, неужели ты настолько глупа? — Голые десны обнажились в ухмылке.

— Я сама решила остаться.

— А если немцы его убьют?

— Он попытался вступить в армию, но его не взяли, поскольку в юности он переболел туберкулезом.

— Значит, ему повезло.

— Я тоже так думаю, а вот он не согласен.

Она нашла фен — новенький блестящий американский агрегат — и принялась сушить кудри Шанель, стараясь уложить их в прическу.

Спустя полчаса Мадемуазель уже успокоилась, переоделась в серый костюм, вставила зубной протез и даже нацепила нитку жемчуга. За это время Оливия привела в порядок ее комнаты. Работы там было на четверых, и девушка успела сделать только самое необходимое: собрать грязную посуду, сменить постельное белье и унести грязные полотенца из ванной. Шанель наблюдала за ней с бархатной банкетки.

Неподвижный взгляд ее темных глаз показался Оливии зловещим.

— А ты хорошенькая, — заметила Шанель. — Как тебя зовут?

— Оливия, мадам.

— Скажи им, чтобы отныне ко мне присылали только тебя. Больше я никого не хочу здесь видеть. Ты меня поняла?

У девушки оборвалось сердце. Только этого ей не хватало: постоянной клиентки с таким вздорным характером и высоким положением, как у Коко Шанель.

— Да, мадам, — нехотя ответила она.

— Тебе что, не нужна эта работа? — Шанель взялась за телефон. — Девочка, которую вы мне прислали, — резко бросила она в трубку. — Та хорошенькая блондинка. Понимаете, о ком я говорю? Нет-нет, она вполне пригодна. У меня нет жалоб, но теперь я хочу, чтобы вы присылали ко мне только ее. Да, каждый день, пока мои девицы не вернутся. Запишите оплату ее услуг на мой счет. — Она положила трубку и показала Оливии на свою чудесную блузу, измазанную сажей: — Смотри! Совершенно испорчена. А ведь она одна из самых моих любимых. Я сама сшила этот кружевной ворот, когда была в твоем возрасте.

— Ее можно отстирать. Я умею обращаться с шелком.

— Есть ли предел твоим талантам? — сухо осведомилась Шанель.

Оливия собрала вещи.

— Пока это все, что я могу для вас сделать, мадам. Мне нужно убрать еще пять номеров.

Шанель что-то пробурчала в ответ, раскрыв газету и уставившись в нее поверх очков. С кончика ее сигареты свисал пепел, готовый вот-вот упасть на пол.

— Можешь вернуться вечером и закончить уборку.

— Но, мадам…

— Я буду ждать.

Пепел упал на лацкан ее пиджака. Шанель стряхнула его, одновременно указав Оливии рукой на дверь, и девушка вышла в коридор, толкая перед собой тележку, битком забитую грязным бельем и тарелками.

Работая в «Ритце», она часто встречала знаменитостей, но эти встречи лишь добавляли ей хлопот.

Завернув за угол, она наткнулась на группу постояльцев, направлявшихся клифту, и пропустила их, прижавшись к стене. Один из них, крупный грузный мужчина в темном костюме, задержался и обратился к ней:

— Ты шведка, да?

Она узнала это лицо с коротко стриженной бородой, принадлежащее шведскому консулу в Париже Раулю Нордлингу, который часто здесь останавливался.

— Я американка, месье Нордлинг.

— Ясно, — кивнул он. — Но твоя семья родом из Швеции, да?

— Верно, месье.

— Ты говоришь по-шведски?

— Да.

— Так что ты тут делаешь, девочка? Надо было плыть первым же кораблем в сторону дома! Если ищешь приключений, ты выбрала не лучшее время и место.

— Я останусь здесь.

Извинившись перед своими спутниками, консул достал из кармана блокнот.

— Тогда придется о тебе позаботиться. Назови-ка свои данные. — Консул спросил ее имя, фамилию, адрес, дату рождения и даже рост. Всю информацию он аккуратно записал в блокнот. — Сфотографируйся и завтра же принеси мне снимок. Через двадцать четыре часа я организую тебе шведский паспорт. Ты знаешь, где наше консульство?

— Да, но у меня уже есть американский паспорт, — улыбнулась Оливия.

Однако консул остался серьезным.

— Никто не знает, что здесь будет дальше, барышня, — сказал он. — Нацисты объявятся в Париже уже на этих выходных. Поэтому лучше слушайся меня.

С этими словами он поспешил присоединиться к своим друзьям, а Оливия вернулась к работе. «Ритц» сохранял прежнее великолепие, изо всех сил стараясь не посрамить величие своей страны. Хотя многие бежали из Парижа, почти все номера были заняты. Большинство постояльцев составляли граждане нейтральных государств или гитлеровских союзников. Здесь оставались и корреспонденты, писавшие о войне, и бесстрашные туристы, жадные до ярких впечатлений и крупных событий. Американцы же, как и сама Оливия, полагались на нейтралитет, объявленный Рузвельтом. Пока США не участвовали в войне, их граждане пребывали в привилегированном положении. Но если это изменится, Оливия могла оказаться в опасной ситуации.