Сон ягуара - Бонфуа Мигель

Старая цыганка из Аргентины с черными как смоль волосами явилась однажды вечером и, распевая милонги и попивая мате, предсказала ей будущее по картам.

— У тебя скоро будет сын, — сказала она. — Но он не твой и не от тебя.

Больше цыганка не смогла ничего сказать, потому что приход в дом новых людей затуманил будущее. Ана Мария не придала значения этому пророчеству. В следующие дни посыпались статьи. Ее приглашали читать лекции, проводить семинары, встречаться со студентами, а неделю спустя Ана Мария была назначена заведующей отделением на тринадцать коек в больнице Богоматери из Чикинкира, под крылышком монсеньора Акилеса Пенаски, который благословил ее скальпель на первой операции.

Новых машин в городе не было с начала Второй мировой войны, и она купила подержанную, черный «бьюик», принадлежавший консулу Нидерландов; кузов его был весь в ржавчине, но это стало еще одним шагом к свободе и независимости, ибо она одной из первых женщин в Маракайбо получила водительские права. Однако дела не замедлили обернуться плохо, и ослепительный золотой пингвин, которого Ана Мария с гордостью носила на белом халате, вскоре потускнел в тени траура.

Однажды утром, садясь в машину Аны Марии, Чинко не рассчитал шаг и ударился лбом о ржавый металл. Ана Мария только улыбнулась его неловкости и не придала значения этой легкой травме: рана была поверхностная, крови вытекло совсем немного, и хватило маленького куска пластыря, чтобы ее остановить. Но столбняк уже проник в его тело. В то время в городе открыли первые канализационные стоки, и воздух был заражен спорами и бактериями от экскрементов лошадей и мулов, которые еще служили транспортом на городских улицах. Назавтра в венах забушевал пожар, челюсть заклинило, все тело затвердело как деревяшка, и на рассвете Чинко Родригес превратился в огненный шар. Целыми днями он бредил, плавая в болотах тошноты, голова его стала полем битвы гигантов, и Ана Мария видела жуткие признаки надвигающегося безумия.

В Маракайбо было тогда мало врачей: два специалиста по малярии, три дантиста, выписывавших из-за границы баллоны с веселящим газом в качестве обезболивающего, и сорок три шамана, а вдобавок тринадцать целителей Святого Духа, которые никуда не ходили без веток белого тополя и четок из сандарака и повторяли заклинания на языке йоруба, унаследованном от предков; их познания не нуждались в дипломах, ибо были усвоены непосредственно в бесспорных университетах африканских божеств. Один лекарь из сьерры приложил к ране Чинко большую пиявку, толстую, черную, длинную как саламандра; она стала высасывать яд с такой дьявольской силой, что истаяла на глазах, превратившись в маленького слизня, сухого, как зернышко ванили, и умерла через восемь часов, высосав слишком много.

К концу недели, когда все коновалы с окрестных ферм побывали у одра Чинко, предлагая всевозможные снадобья, кровопускание и травы, единственным результатом было то, что белки его глаз пожелтели, как будто роговицу посыпали маисовой мукой. Опустив руки, больного вверили воле Господа, ибо были убеждены, что ничто и никто отныне не сможет встать между ним и смертью. В последнюю ночь Мама Конча подала сыну на блюде тертый белый сыр с плантаном, посыпанным корицей, и придерживала ему голову, чтобы он смог хоть что-нибудь съесть.

— Нельзя умирать на пустой желудок, — сказала она.

В сумерках, вытянувшись на своем ложе из пальмовых листьев, он потерял всякую надежду на исцеление, и тут узнал, что Ана Мария нашла в Каракасе специалиста по столбняку и он уже едет в Маракайбо. Но с этим человеком ему не суждено было встретиться, потому что в это самое время смерть пришла за ним в образе тары цвета ночи, большой, как летучая мышь с раскинутыми крыльями, ее называют еще черной колдуньей, и когда она села в углу потолка в дождливую пятницу, все поняли, что Хосе — Чинко — де ла Чикинкира, наборщик с улицы Сан-Хосе, не переживет эту ночь. Двадцать четвертого июня, через сто двадцать три года после битвы при Карабобо, в три часа Мама Конча проснулась от хрипа агонии в спальне и нашла у изголовья опрокинутую лампу, на полу постель, рассыпанные книги, а посреди этого хаоса, с открытым ртом и пустыми глазами, лежал ничком Чинко Родригес, и черная тара сидела у него на затылке.

Траурное бдение проходило в доме на улице Сан-Хосе. От площади Бустаманте до кладбища цветы дождем сыпались на толпу, которая шла, чтобы увидеть его погребение. Из-за его прогрессивных и антиклерикальных идей обошлись без отпевания и христианских обрядов, однако, несмотря ни на что, ему хотели устроить похороны, достойные его доброго имени, пригласив человека веры. Войдя в гостиную, монсеньор Акилес Пенаска был вынужден пробиваться, расталкивая толпу деревянным крестом, энергично работая локтями в сутолоке, чтобы добраться до бренных останков старого социалиста, убитого ржавчиной мира, с помятым от последних дней судорог восковым лицом, в ореоле из цветов жасмина и сухих гранатов. Он был выставлен на всеобщее обозрение посреди гостиной, рядом со столом, на котором разложили его типографские принадлежности, и за три дня бдения никто так и не решился спросить, где Ана Мария.

В первые ночи Ана Мария не вставала с постели и плакала так, что потеряла голос. Никто не мог себе представить, как эта смерть ее подкосила. Ее рыдания доносились с улицы Сан-Хосе до площади Баральта, и даже гомон людей, заполонивших дом с подарками, даже концерт гайта, который давали на улице, прощаясь с Чинко, даже гул голосов соседей, ходивших туда-сюда в гостиной, не могли заглушить ее отчаянных стонов.

Через три дня Ана Мария вышла из своей комнаты. Печаль так исказила ее лицо, что даже родная мать не сразу ее узнала. С этого дня он носила самый строгий траур, не открывала ставней и запретила всем произносить ее имя в ее отсутствие. Она сама одела покойника, причесала, сложила ему руки на груди и слезами омыла в последний раз его чело. Прежде чем тело положили в гроб, она велела сделать посмертную маску из серого гипса, ее грубые черты ничуть не напоминали тонкость его лица, но никто не посмел сказать ни слова, ибо Ана Мария сочла, что этот портрет запечатлел в вечности его выражение. Среди ночи она доставала маску, открыв шкатулку из овечьей кожи, и подолгу созерцала ее в темноте, еще погруженная в полусон. Ей казалось, что маска светится во мраке.

Она велела заменить все лампочки в доме, чтобы внутреннее освещение было менее ярким, сославшись на то, что погас свет ее жизни, и увидела в потемках, что вокруг нее теперь плодородная почва для общения с духами. Она вызывала умерших через посредство медиума и вертела столы после ужина. Однажды вечером, когда Ана Мария пригласила в гостиную колдуна Бабеля Бракамонте — тот пришел с мелками, рисовал на полу треугольники и жег сигары из черного табака, — Антонио положил конец этой дьявольщине.

— Твой отец умер, — сказал он. — Если ты хочешь, чтобы он продолжал жить, спасай другие жизни.

Несколько дней она молчала, глотая слезы и отгоняя дурные мысли. А однажды утром, словно проснувшись от этой летаргии, решила освободить комнату отца, чтобы избавиться не только от его вещей, но и от тяжести на сердце. Тетя Африка надолго запомнила то утро, когда Ана Мария ворвалась в бывшую комнату Чинко и, не открыв жалюзи на окнах, во тьме своей боли, принялась все разбирать, сортировать, выбрасывать, пока в память о нем не осталась лишь кипа бумаг и коробки, пахнущие цветами бугенвиллеи.

Понадобилось четыре дня, чтобы все вынести. В конце концов эта терапия оказалась чудодейственной. К Ане Марии вернулась прежняя сила. Когда все было опустошено и она собиралась покинуть комнату, у нее вдруг шевельнулось подозрение, что осталось еще что-то. Ана Мария предчувствовала, что отец спрятал где-то в доме сокровище, что-то личное, даже интимное.

Простукивая плинтусы, она обнаружила в углублении под половицей шкатулку из елового дерева, красивую, резную, размером с коробку для обуви, в которую он и спрятал свои секреты подальше от посторонних глаз. Она была закрыта, как индийская гробница, запечатана молитвами и духовными памятками, и, открыв ее, Ана Мария увидела, что изнутри стенки обиты темно-красным бархатом. Там был золотой гвоздик и засушенная заячья лапка, прядь ее волос и несколько фамильных ожерелий. А в самом низу ее внимание привлекла сложенная вчетверо бумажка, которую она сразу узнала.