Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Никто не обращает на меня внимания, это хорошо. Жду, когда таблетки подействуют, иду на дежурство, но проходит несколько часов – и никакого эффекта. Просто снова сильно заболело сердце. Мамаша ли в очередной раз наврала, или у меня особенный организм, но я снова остаюсь жива-здорова и прихожу в настоящее отчаяние.

Со Степного дома мне приносят дурные вести. У названого братца моего, Кирилла, начали пропадать вещи. Он зачастил в Геленджик и возвращается оттуда «какой-то не такой». Утром его не добудиться, он посылает всех матом и продолжает спать. Метает нож в крыс, убивает их и отрезает им головы. Заметили, как он чиркает зажигалкой у пакли, что торчит из подоконника дома, остановили его.

У меня есть план по спасению заблудшей души молодого земляка. Я собираюсь рассказать все Щетинину – в конце концов, я же не нарколог. Но на следующий день Кирилл кидается с ножом на мелкого пацана, который в него перднул, и нечаянно разрезает себе руку так, что его кладут в больницу в Геленджик. Плачущий шкет клянется, что больше никогда ни в кого пукать не будет, а я отпрашиваюсь на пару дней домой и заглядываю по пути в больничку Геленджика к «братцу».

Кирилл доволен, лежит с забинтованной рукой в одной палате с алкашами. До рассвета мы пьем настойки овса и боярышника, мешая их с компотом. На этой же койке, когда соседи по палате вырубаются, у нас и происходит «это», но я не в восторге ни от обстановки, ни от, скажем так, процесса. Зато «брат» горд собой: «Ну как тебе, круто же было?» – спрашивает он меня, мы курим в вонючем туалете. Я вежливо молчу, не хочу с ним разговаривать.

Когда я блюю утром, доехав до Новороссийска на первом автобусе, Стас не отходит от деревянной будки во дворе и ласково приговаривает за дверью:

– А Кирюха-то знатный ухажер! Настойка овса – серьезная заявка, выбор джентльмена! Рад, что вы хорошо провели время! С пользой! Мэри, ну что ты, голубка моя, приободрись! Ночью-то вам было повеселее?

У меня нет сил возражать, ночью все было отвратительно, но я благодарна любимому за внимание.

– Заторчал Кирилл! – отзываюсь я из сортира глухо и печально.

Эта новость не вызывает у Стаса душевного отклика, он только хмыкает. Сдать Кирилла с потрохами, скота самовлюбленного, решаю я. Пусть его мажорные предки с ним возятся, а детям на его рожу любоваться нечего.

Поэтому из Новороссийска я отправляю бабушке Кирилла телеграмму, в которой сообщаю, что ее внук в очередной раз разболелся. Моя совесть чиста – я спасу всех, вот увидите.

И вправду, бабушка прилетает, забирает дорогого моего «братика» и ведет под белы руки прочь из школы. Я вижу эту картину, но никакого удовольствия, поверьте. Кирилл неприлично показывает мне средний палец и обещает убить, когда вернется.

Близится Новый год. Кирилл с бабушкой на Мальте. Ко мне должны приехать мама, брат и Станислав, мамаша даже обещала снять на сутки в поселке квартиру, чтобы мы отметили волшебный праздник. Я не слишком в это верю, но они все же приезжают, бывают же чудеса. Перевал занесло снегом, автобусы не ходили, и я уже не верила, что будет у меня праздник, но он наступил.

В вылизанной до блеска школе нет ни живых елей, ни разноцветной мишуры. У нас праздников немного. Это Двадцать третье февраля, когда поздравляют и парней, и девчат, ведь все мы защитники Отечества, и Девятое мая – великий праздник победы над врагом, а Новый год – просто начало нового календарного года.

Гостей рассаживают за пластиковые столики. На сцене зала «Урал» торжественно проходит новогодний концерт ансамбля песен и плясок «Кубанушка».

Мне хочется кричать от радости, дергать Стаса за руку и сжимать его ладонь, но я сдерживаюсь. У него почему-то совсем грустное лицо. На сцене мелькают красные сарафаны, блестят шашки, хлопцы свистят, показывают приемы рукопашного боя, один силач крутит огромное бревно.

Все чокаются гранеными стаканами с компотом, и Щетинин задвигает длинную патриотическую речь. Ради Нового года (уже первого января вечером) включают телевизор, звучит: «Я устал, я ухожу», и я узнаю, что к власти приходит бывший премьер Владимир Путин.

…Зимой меня накрывает лютая депрессия, и я пишу веселое письмо отцу. Объясняю, что не собираюсь разводить его на деньги, как мама; что просто соскучилась, что учусь в такой вот необычной школе. Чтобы письмо точно дошло, я наполняю его восклицательными знаками, восхищенными телегами, прозрачными намеками и совершенно неестественными для моей речи оборотами. Я так надеюсь, что он догадается, он же не зверь, он умный, он юрист, он – мой отец!

Письмо доходит, и через месяц даже приходит ответ. В нем папа сообщает, что разводить его у меня не хватит ни ума, ни фантазии, чтобы я училась дальше и не надеялась ни на какую его помощь. Вся наша комната перечитывает и перечитывает это письмо. Там много перлов. Многие мне даже искренне сочувствуют, я не ожидала; жалеть друг друга в школе не принято.

Стас приезжает и честно пытается поступить в школу, но Щетинин его не берет. После аудиенции он выходит подавленный и печальный, даже слишком. Он так и не рассказал о том, что ему выдал Михаил Петрович, даже не намекнул, сколько я его ни просила об этом, как ни расспрашивала. Но думаю, что одно дело – наркоман с богатым папкой, и совсем другое дело – просто наркоман. Убеждена, что Щетинин не захотел бы состязаться со Стасом в остроумии совершенно бесплатно.

Время тянется безумно медленно, но наконец наступает долгожданная душистая весна, в марте, как полагается по календарю, а не в конце апреля, как в Петербурге. На пробежках мы видим много змеек, они тонкие и маленькие, светло-зеленые, хорошенькие. Мы «в поле», едины с природой, и странно подумать, что змея может укусить, да и пусть кусает, если так-то. В центре таких змей намного больше, а в пятнадцать лет смерть не кажется страшной.

Мною вечно недовольны, хотя я делаю все как полагается. Наверное, чувствуют, что никогда Щетинину не завладеть моим девичьим мозгом. Хотя отношения с коллективом в моей жизни всегда складывались непросто.

Во французской гимназии сверстники, мягко говоря, меня недолюбливали. Я даже не знаю, с чего все началось – то ли с дружбы с мальчиками, то ли с цыганского танца со скрипкой и бубнами на Новый год («Ваша девочка совсем не умеет двигаться!» – сказали завистливые курицы из родительского комитета моей маме), то ли с первой драки…

Ну как – драки? На физкультуре за мной бежала длинноносая одноклассница. Каждый урок она больно щипала меня за спину ногтями. Я терпела, просила ее перестать, но ей это казалось забавным, и она продолжала издеваться. Однажды я развернулась и так неплохо ее ударила, но даже не по роже, а как раз по этой руке, по месту, где у человека должен быть бицепс. Ира зарыдала и настучала на меня своей мамаше, которая являлась главой родительского комитета – страшной организации, в которой состояли скучающие жены бизнесменов, озадаченные воспитанием отпрысков. Их функционал заключался в практически непрерывном сборе денег «на ремонт класса».

Иркина мамаша подкараулила меня в гардеробе после уроков и накинулась как фурия: «Ты избила Ирочку! У нее синяки на предплечье! Я тебе покажу! Как ты посмела?» Она схватила меня, трясла и орала. Я понимала, то, что она делает, несправедливо и подло по отношению ко мне как к ровеснице ее дочери, поэтому не стала оправдываться, а сказала тихо и твердо, глядя ей в лицо: «Я вашу Ирочку вообще ненавижу!»

Та ахнула в ужасе, отпустила меня, и я пошла домой. Но эта история не была забыта. Иркина мать подговорила всех остальных членов родительского комитета, и те составили против меня целый заговор. Всей дружной компанией они отправились к директрисе гимназии, о которой давно шептались как о взяточнице, и потребовали перевести меня либо в школу для слабовидящих, либо для умственно отсталых.

От горя я заболела и лежала два месяца с высокой температурой. Конечно, я испугалась этой цепкой бабы с золотыми кольцами. В это время в гимназии бушевали нешуточные страсти. Родительский комитет предоставлял директрисе все новые и новые доказательства моего безумия: пародию на стихи Григория Остера, которую мы сочинили на Новый год («Скажите, нормальный человек напишет: “Если к вам пришли вдруг гости, плюньте гостю прямо в суп”?!»). Припоминались игры с мальчиками в кэпсы и вкладыши на школьных подоконниках (свидетельство моего небрежного отношения к школьному имуществу) и то, что вместо нормальной открытки из магазина учительнице я нарисовала свою (это было сделано, чтобы не дергать лишний раз родителей по поводу Дня учителя, ну и из любви к этой барышне тоже).