Ловушка для снов (СИ) - Коростелева Анна Александровна

Итак, О'Киффи сказал:

— Построить это можно.

Его работники, столпившиеся вокруг, затаив дыхание, ждали окончательного приговора иноземной посудине. Ничего, кроме ирландских курахов, строить они не умели.

— Одно плохо: таким кораблём в одиночку управлять невозможно, — заметил О'Киффи, почёсывая подбородок.

Поразмыслив над этим, выпускник школы в Кармартене, светоч учёности и магистр многих наук, без дальних слов распустил волосы и расцарапал себе лицо.

Слушать бесхитростную историю Файтви становилось всё труднее. Он только что еле-еле выпутался из какой-то длиннейшей родословной на том, что седьмым сыном Альвдис, дочери Эйрика, и Торкеля, сына Агни, владельца хутора Большая Дыра и брата того самого Бьёрка, что убил Торгрима Серебряную Серьгу, был Хельги.

— Хельги из Тюленьего Фьорда женился на Ингерд, дочери Хёгни. Женившись на ней, Хельги быстро понял, что она была ведьмой. Ингерд часто отлучалась куда-то по ночам. Один раз, спрятавшись глубокой ночью за кадкой с простоквашей, он с интересом наблюдал, как она вылетела в трубу. Ингерд хорошо готовила, особенно яды. Она отравила всю родню Торгрима Тряпки, прозванного так в честь тряпки, о которой нет нужды рассказывать в этой саге.

— К чему ты рассказываешь нам о таком огромном множестве неизвестных нам людей? — спросил Нэнквисс.

— Потому что когда Хельги из Тюленьего Фьорда засыпал, тот, кого он видел перед собой в зеркале, был Файтви-ап-Родри, но обо мне больше не будет речи в этой саге, — тем же скучным тоном сказителя пояснил Файтви и хотел продолжать, но тут Нэнквисс с Рори сами поняли, что к чему, и попросили быть покороче.

— Однажды Гвен напекла просяных лепёшек. Я вспомнил, что Ингерд обыкновенно добавляла в эти лепёшки чеснок, и сказал об этом Гвен. Откровенно говоря, с чесноком они вкуснее.

— Нужно было об этом молчать, — твёрдо сказал Нэнквисс.

— Сам теперь понимаю, — убито отозвался Файтви. — Но если они и впрямь были на том корабле, который мы видели сверху, то я остаюсь один на один с этим пониманием, без Гвен, без лепёшек и без малейшей надежды.

— Тогда за четыре дня я строю каноэ, — сказал неунывающий Нэнквисс, — и мы…

— …плывём, подробно расспрашивая встречных тюленей, — горько подхватил Файтви, — и идём ко дну где-нибудь в Северном море.

Прежде чем увидеть дом О'Киффи, они услышали плеск моря, лай собаки и пронзительные звуки флейты.

— У нас в Мэшакквате, — начал Нэнквисс, — флейту используют только для одного: чтобы охмурить девушку, которая держится от тебя подальше. Редкая девушка держится настолько далеко, чтобы дотуда не долетали звуки флейты. Больше флейту не используют никак и никогда.

— Ах, вот как, — сказал Файтви, всматриваясь в то, что впереди. — А знаете, что эта флейта играет? Думаете, «Зелёные рукава»? Нет, ошиблись. Она играет «Когда из таверны приду я домой», а это валлийская песня, и я догадываюсь, кто может так изгадить её своим исполнением, — быстро добавил он и ускорил шаг.

Тут тропинка завернула, и они оказались перед домом О'Киффи. Здесь, на перевёрнутом курахе, сидел человек с флейтой. По узору на мокасинах его безошибочно можно было бы отнести к племени Воронов, если бы не чисто ирландский плащ, почему-то расшитый понизу иглами дикобраза. Чёрные спутанные волосы падали ему на лицо.

— Фланн, — сказал, улыбаясь, Файтви, — у тебя в каждой строчке первая нота фальшивая, последняя нота фальшивая, все ноты между ними фальшивые, и ещё одну фальшивую ноту ты прибавляешь от себя.

Человек встал ему навстречу.

— Из-за твоих любовных историй, Файтви, сын Родри, — отвечал он, также улыбаясь, — мне пришлось прихватить с собой в дорогу Гвен, с тем, чтобы она примирилась с твоими недостатками, узнав мои, да ещё играть ей в угоду валлийские мелодии, в которых я не нахожу ничего завлекательного.

И никто не успел понять, как так вышло, а только тихий и кроткий Файтви неожиданно тряхнул головой и с хрустом врезал Мак Фиаху в челюсть.

— Ого! — сказал Рори.

После этого все помолчали. И тут заговорил Нэнквисс.

— Мескви, — сказал он отнюдь не по-ирландски, — мало того, что твоё место в Совете Племени занимает теперь Хвост Койота, так ты ещё позоришь свой народ, используя флейту для флирта не по назначению.

Фланн Мак Фиах подскочил, схватил Нэнквисса за плечи и стал вглядываться ему в глаза. На лице у него отображалась отчаянная попытка что-то вспомнить.

— Ты меня не знаешь, — подсказал Нэнквисс. — Я тот, за кого вышла замуж Кекиик из Кагакешши, а вышла она за Нэнквисса из Мэшакквата.

— Так. А с каких это пор Хвост Койота занимает моё место в Совете Племени? — запальчиво спросил Фланн Мак Фиах.

— Где Гвен? — спросил, в свою очередь, Файтви, крепко ухватив его за рукав.

— Там, в доме, — нетерпеливо отмахнулся Мак Фиах и снова повернулся к Нэнквиссу.

Файтви остановился на пороге дома, и, придерживаясь рукой за притолоку, всмотрелся в полумрак. Гвен лежала на лавке, свесив одну ногу и укрывшись лучшей шерстяной туникой Мак Фиаха, и лавка была достаточно широка, чтобы Файтви мог присесть рядом.

— Конечно, я лишён того блеска, который присущ Мак Фиаху, — начал он. — Но и у меня есть кое-какие достоинства, и если ты дашь мне время собраться с мыслями, я, быть может, сумею вспомнить одно-два.

Гвен промолчала, и Файтви набрался храбрости, чтобы продолжить.

— У меня в доме, в Гвинедде, есть одна скрипящая половица; но, честное слово, я заменю её, если только ты озаришь мой дом своим присутствием, а что камин слегка обвалился и кирпичи сыплются прямо в овсянку, так это не беда. Я починю все ступени лестницы, которые вызовут у тебя сомнение, и повыбью бурьян за домом, так что ты сможешь прекрасно пройти к овечьему загончику и утром, и вечером.

Говоря так, Файтви взялся за тунику Мак Фиаха и отпихнул её подальше. Потом он стащил с себя плед.

— Три вещи, которые приятно слышать, — продолжал он. — Кипящая овсянка, жужжание прялки, вопли троих-четверых детей, в точности похожих на тебя.

Тут Гвен проснулась, зевнула и остолбенело уставилась на Файтви. Она не слышала ни слова из того, что было сказано раньше, и не уловила ничего, кроме риторической фигуры, которой Файтви заключил свою речь:

— Гвен, дорогая, а не случится ли так, что этого пледа хватит укрыться нам обоим? — только и спросил он.

— Ты выглядишь так, Мескви, как будто тебя покусали злые духи, — качал головой Нэнквисс, с жалостью разглядывая Фланна. — Весь ты какой-то бледный, и у тебя появился скверный акцент в твоём родном языке. Тебе нужно проводить обряд очищения неделю, а может быть, и две. Куда ещё ты собрался плыть?

— Все десять лет, что я здесь, я собираюсь плыть только в одном направлении — домой, — сказал Мак Фиах.

— Чтобы отплыть домой, совсем не нужно семь лет учиться магии, — заметил Нэнквисс. — Я могу построить каноэ за четыре дня и ещё за четыре часа вырезать весло к нему.

— Да? — горько усмехнулся Мак Фиах. — А ты пробовал отплыть от здешнего побережья? Я посвятил этому несколько лун. И несколько лун подряд меня прибивало обратно. Это называется северо-атлантическое течение, Нэнквисс, и оно будет относить тебя назад столько раз, сколько ты отплывёшь. Нужно очень большое каноэ, с парусом, нужна вот эта штука, — он кивнул на щит Мананнана, — и вот эта, — он извлёк из заплечного мешка подзорную трубу и помахал ею у Нэнквисса перед носом.

— Можно? — попросил Нэнквисс.

Он взял трубу, приложил к глазу и посмотрел в неё; и недолго он в неё смотрел, как вдруг спросил, что это за человек с волосами цвета светлого золота, с охотничьим рогом, большими серыми собаками и отрядом отборных воинов вместе с ним. Тогда Рори О'Хара схватился за голову и вырвал у него трубу, ибо описание Нэнквисса навело его на мысли и он хотел удостовериться сам. От волнения он долго не мог понять, куда смотреть, а когда Нэнквисс навёл ему трубу, Рори только сдавленно крякнул.