Дегустация - Буржская Ксения

Глеб осматривается, как будто впервые за этот день: стиральная машина гудит в ванной, должно быть, уборщица закинула отложенную стирку. Такой вот смешной рефрен. Глеб физически ощущает это: реальность чужая, а тоска — настоящая, как боль за грудиной.

Он тут же пишет ответ: «Привет! Наверное, ты ошибся номером. Но я уверен, твой папа не станет задерживаться».

Через несколько минут — смайлик и «Да, ошиблась, простите».

В одном Глеб теперь почти уверен: в этих версиях никто случайно не ошибается.

«Ошиблась».

У него есть дочь.

Именно этого Глеб почему-то не помнит. Гелю, Линду, скандалы, книжный магазин, университет — какие-то важные события, он роется в воспоминаниях, будто в захламленном шкафу.

Почему он в прошлый раз все забыл, а в этот раз многое помнит? Может быть, стена или граница — как сказать? — между реальностями слабеет, истончается и становится прозрачнее с каждым разом? И возможно, в следующую итерацию он вспомнит вообще все и вернется домой?

В первое время после перехода Глеб чувствует себя пришельцем. Новую реальность нужно познавать шаг за шагом, по возможности не сравнивая ее с прежней (это удается плохо): как управлять дорогим автомобилем, как готовить себе завтрак (кофемашина вместо старой подгоревшей турки, тостер, умный пылесос и умные шторы, которые, кажется, умнее Глеба), заучивать новый пароль от ноутбука. Но самое трудное — это пустота вокруг, ощущение, что он один в чужом городе и ему ни за что отсюда не выбраться. Только помощница по хозяйству, приходящая дважды в неделю, чтобы постирать его вещи и приготовить еду, скрашивает будни. Однажды он даже испытывает острое желание попросить ее остаться, но пугается, что она воспримет это как попытку неуместного сближения.

Текст не складывается — или складывается слишком рвано, с перебоями. Персонажи в истории Глеба все чаще напоминают ему людей «оттуда».

Время от времени он проверяет социальные сети: Геля в этой жизни, как было сказано, замужем, и не за ним. Ведет тихую жизнь, и информации о ней в открытом доступе мало. Линда, напротив, остается на виду — помимо кафе под платаном стала довольно уважаемым и острым на язык ресторанным критиком. Глебу удается несколько раз встретиться с ней на каких-то закрытых светских вечеринках, куда он выбивает себе проходки как известный сценарист, — но вряд ли между ними в этот раз возникнет что-то большее, нежели просто пространство для смол-тока двух публичных людей. Он по-прежнему с вожделением смотрит на ее невероятно дерзкий рот, но ближе они не становятся — во всяком случае не настолько, чтобы она могла вспомнить прошлую, интимную близость, которую теперь помнил только он.

Однажды он пристает к ней с вопросом:

— Ты когда-нибудь думала, что могла бы жить совсем другую жизнь?

Линда слизывает бегущую по бокалу каплю бордо (Глеб дергается всем телом — этот жест и в прошлом сводил его с ума) и улыбается:

— Иногда думаю, конечно. Ты пишешь на эту тему, что ли?

Глеб вяло усмехается, пряча болезненную тоску, и продолжает:

— А если бы у тебя вдруг появился шанс попробовать другой вариант своей жизни — ты бы решилась?

— Нет, — твердо говорит Линда, и Глеба поражает категоричность, почти такая же, как в тот момент, когда она сказала, что замуж за него не собирается. — Мне нравится моя жизнь. Хотя и заманчиво.

Глеб уясняет, что в другой реальности между двумя близкими когда-то людьми не обязательно должна возникнуть какая-то связь. Он вспоминает, что Геля в какой-то момент увлеклась эзотерикой — высчитывала их совместимость по числам, раскладывала Таро и даже говорила что-то про связи «по карме» и «по судьбе». Должно быть, Геля — кармическое и переменное. А Линда в любой его жизни оставалась хоть как-то, но рядом — стоит ли считать, что это вот «по судьбе»? Не у кого спросить.

В этот же вечер он встречает у бара мужика в идиотской шляпе, который признается, что случайно подслушал их с Линдой разговор.

— Поверьте, один вариант ничем не лучше другого, — заявляет мужик загадочно. — Я не раз бывал на вашем месте.

Глеб хочет расспросить его поподробнее, но застывает как парализованный. А мужик просто выходит из бара, бросив на стойку мятую бумажку в десять евро, и был таков. Глеб отыскивает Линду и спрашивает у нее, что это за мужик, она ведь точно знает всех, он даже подробно описывает его эту дурацкую шляпу. И в тот момент, когда Линда догадывается и отвечает, Глеб уже понимает сам — вспомнил его по своему собственному фотопортрету.

— Ты про Гарина? — спрашивает она.

Да, точно, про него.

Всю ночь он пьет и пытается узнать, как найти этого Гарина. Но никто, кроме Линды, его не знает. А Линда не знает, где он живет. И предлагает Глебу закусывать.

Тогда, наутро после бессонной ночи, Глеб ставит себе задачу — фиксировать все повторы (в детстве так было со вкладышами от жвачки: повторками менялись, теперь он их коллекционировал как особенно ценные): прачечную, адреса, одинаковые песни в наушниках, повторяющиеся числа в билетах и чеках, людей — Линда, Миша.

Самое сильное переживание, которое накрывает Глеба в этой реальности, — череда сообщений оттуда. Он все чаще получает вести от дочери — явно вырванные из какого-то диалога. Глеб не знает, что происходит с ними там: они не доходят? Значатся неотправленными? Или просто дублируются? Ему интересно, что отвечает ее отец — то есть он, но в другой реальности. Но на всякий случай не вмешивается. Просто заботливо сохраняет скрины, чтобы доказать самому себе, что ему не привиделось. Ему нравится думать, что, даже если у него не получится оказаться с ней в одной реальности сейчас, однажды он сможет все ей объяснить.

Иногда в тревожных предутренних снах ему кажется, что они с Гелей просыпаются вдвоем и слышат, как в коридоре хлопает дверь и дочь зовет его как будто сквозь толщу стекла: Папа! — и он просыпается в холодном поту. Один. И снова даже не тот день, в который приходит помощница.

Тогда Глеб и решает вновь отправиться к Левину. Интересно, что у него и у Линды реальность изменилась, а Левин по-прежнему ученый и профессор. Есть неизменные величины. Сам не зная почему, Глеб очень этому рад.

Левин встречает его и как будто не удивляется:

— Вы тот сценарист, да?

— Какой «тот»? — на всякий случай уточняет Глеб.

— Ну который пишет всякое говно.

Глеб хохотнул:

— Я называю это хуйней.

— Я так и сказал. Хотите выпить?

Глеб кивает.

— Ко мне часто приходят ваши, — бросает Левин, наливая в тяжелые пыльные стаканы коньяк, и Глеб напрягается, думая, что речь идет о таких же, как он, — заблудившихся между мирами. — Киношники. Снимают научную фантастику, не понимая, почему бутерброд падает маслом вниз.

— И почему?

— Из вредности.

Глеб смеется и пробует налитое.

— Я из этих, но по другому вопросу, — начинает Глеб. — Однажды вы рассказали мне про многомировую интерпретацию квантовой механики.

— Возможно. — Левин пожимает плечами.

— Вы сказали, что пересекаться вселенные не должны…

— Так и есть.

— Но они пересекаются. Понимаю, что это звучит как бред, но я… как бы это сказать. Я был уже в двух измерениях. Это третье.

Левин смотрит на Глеба с любопытством.

— Вы что-то употребляете? — спрашивает он после паузы.

— Нет. Я был у вас месяц назад. Вы меня не помните?

— Не помню, но вы и не могли быть у меня месяц назад. Я только вчера вернулся из Женевы, работал там по контракту.

— Вот. Но я был здесь. Просто это было не здесь.

— Это было бы любопытно, если бы не было бредом.

— В другом измерении вы не так категоричны!

Левин смеется:

— Слушайте, как вас там? Глеб? Вы, конечно, очень занятный персонаж. Но понимаете, физика — это точная наука…

— Ничего менее точного я не видел. Как может быть точной наука, которая подразумевает, что все относительно?