Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан

Дама в белом сари и фигура в мусорных пакетах стоят по бокам от тебя и качают головой. Их спор завершился, кто победил, непонятно. Капюшон плаща падает, ты видишь робкого Сену. Кожа его налилась кровью, как и глаза.

— Мал. Не надо вам говорить с этой женщиной. Она вам не поможет.

— Доктор Рани Шридхаран, — произносишь ты. — Рад снова видеть вас.

Женщина в белом сари закладывает большим пальцем страницу своего журнала учета, поправляет очки и улыбается тебе.

— Можете звать меня Рани. Мне поручили помочь вам, — отвечает она. — У вас семь лун. И одну вы уже профукали.

Луна вторая

Разговор с мертвым доктором (1990)

Тебя ведут на крышу отеля «Лео». С нее открывается вид на смрадный город, где преступления остаются безнаказанными и призраки бродят невидимыми. По асбесту ползают тени, и не все они принадлежат кошкам, летучим мышам, крысам и тараканам. Есть ли у животных жизнь после смерти? Или их наказание — родиться заново человеком?

Дует ветер с востока, несет аромат дождя на деревьях и росы на храмовых цветах. Бриз ненадолго смягчает вонь и устремляется к морю, а с ним улетают и запахи Коломбо.

— Этот человек, Сена, подтвердил, что у вас амнезия. Обычное дело. Свою смерть не помнит никто. Как и свое рождение. Но постепенно память об этих событиях возвращается. Вам бы надо как следует проверить уши. — На докторе Рани кремовое сари и кардиган, пучок волос дрожит. Она говорит, уткнувшись в журнал учета, время от времени поглядывает на тебя сквозь очки и проявляет к тебе интерес куда больший, чем раньше, за стойкой. — Мне очень жаль. Последняя луна выдалась напряженной. Сейчас вводят в действие новые системы, масса встреч, вы разве не знали? Ну да ладно. Куда лучше обсудить все с глазу на глаз, вот как сейчас. Что скажете?

Ты вспоминаешь все фотографии этой женщины: некогда они заполонили газеты — приторная дань памяти молодой матери двоих детей, преподавательнице, преданной своему делу и убитой в расцвете лет. Она была фотогеничнее большинства умеренных тамилов, которые погибли.

— Доктор Рани, вы помните, как меня обокрали? Вы без разрешения взяли мои снимки для своей статьи. Мне следовало подать на вас в суд.

— Айо, мальчик. Хватит уже. Забудь, ладно? На моем счету семьдесят четыре прошлые жизни. И каждая была полна трагедий, ошибок и фарса. Как у всех. Как у вас.

Активисты, как и политики, ловко уходят от обвинений.

— В вашей книге «Анатомия карательного отряда» три мои фотографии. Убийцы Виджайи, избиение Роханы [43], сожжение дамы в шальварах в 1983-м. Ни разрешения, ни упоминания об авторе, ни благодарности. Ну и, конечно, денег.

— Я уже не та, что была в прошлой жизни. Как и вы.

— Я готов был явиться в Джафну и убить вас. Но меня отправили в командировку в Килиноччи. А вас…

— Убили. Да, мистер Мал. У нас новая ускоренная система контроля. Всего три шага. Во-первых, вам нужно помедитировать возле своих останков: это вы, похоже, уже сделали. Потом сходить на осмотр ушей. И окунуться в Реку рождений. И все это за семь лун.

— Ваша книга в Шри-Ланке под запретом. Значит, вы погибли ни за что, просто так?

— Ничего не бывает просто так, путха. За этот урок я не возьму с тебя денег.

— Вы видели лицо вашего убийцы? Думаете, ему стыдно?

— Это Междумирье. Здесь не принято слоняться без дела, размышляя о бесполезном.

— «Тигр», который, по его словам, это организовал, входил в подразделение Махатийи. Я снимал его в Килиноччи. Правда, может, он просто выпендривался. Болтунов полным-полно и с той и с другой стороны.

Доктор на это не клюнула, посмотрела на папку-планшет.

— Осмотр ушей выявит, готовы ли вы к Свету. Река рождений показывает прошлое. Идем?

— Вы не жалеете, что написали так мало книг? Или так много?

— Там, Внизу, всегда и всего недостаточно.

— Какая вам разница, попаду ли я к Свету?

— Мы помогаем душам, которые цепляются за последнюю жизнь. Междумирье переполнено.

— И что?

— Это место стало опасным. И ничего не изменишь. Ваша жизнь закончена. Если кто-то вам скажет другое, значит, он вас обманывает.

Сена стоит у карниза, делает вид, будто не подслушивает. Капюшон у него как у кобры, плащ хлопает, словно вороньи крылья. Издалека при свете луны уже непонятно, из чего этот плащ — из мусорных ли пакетов, из человечьей ли кожи.

— И когда я встречусь с Богом?

— Я слыхала, вы видели Махакали.

— Разве Бог не может помешать злу? Или не хочет?

— Айо. Повзрослей уже, ладно?

— Отец оплачивал мне учебу в Берлинском университете. Он не верил ни в Бога, ни в Университет Перадении.

— Махакали питается заблудшими душами. И в последнее время он растолстел.

— Кто платит за белые сари?

— Если вы останетесь в Междумирье, станете якой, претой, вампиром — или рабом кого-то из них.

— В Перадении рассказывают о проблеме вагонетки [44]?

— Я занимаюсь не только вами.

— Если убийство одного спасет сотню, должны ли мы наточить мачете?

— Путха. Думаешь, каждая из триллиона бактерий, которые живут и умирают на твоем теле, получит шанс с тобой встретиться и спросить тебя, зачем она живет?

— Вы ставите меня в тупик.

— Это Междумирье. Вам здесь не место.

— Мне нужно, чтобы мир увидел то, что видел я.

— Это эго. Это иллюзия.

На другом конце крыши с карниза прыгают самоубийцы — неловко, словно трехлетки, которые падают с трехколесного велосипеда. Девушка в галстуке подходит к краю крыши и с озадаченным видом шагает вперед. Женщина с косичками следом за нею делает нечто похожее на фосбери-флоп [45] (вот не думал, что в сари это возможно). Сгорбленная фигура — такое чувство, будто ее мариновали в океане со времен короля Бувенекабаху III, — пошатываясь, бредет по краю карниза и вдруг опрокидывается вниз.

Все это происходит медленно, беззвучно и торжественно. Новые силуэты приближаются к краю крыши, смотрят вниз с высоты седьмого этажа, точно рабы на галерах, которых принудили пройти по доске.

— Самоубийцы любят высотные здания. Вы не боитесь других призраков? — спрашивает доктор Рани. — Я поначалу боялась, когда только попала сюда.

— Они меня, кажется, не замечают.

— Не кажется, а точно. Ну что, продолжим?

— Послушайте. Я не хочу обратно. И рождаться заново не хочу. Вообще ничего не хочу. Можно я просто не буду никем?

— Здесь вам нельзя оставаться.

Сена парит над карнизом, что-то шепчет самоубийцам, глядящим в бездну. Его плащ с капюшоном выглядит по-королевски. Сена будто произносит речи, но непонятно, слушают ли его. Когда ты представлял, каково будет на небесах, ты думал, тебя там встретит Элвис или Оскар Уайльд. А не мертвая преподавательница с журналом учета. И не убитый марксист в плаще.

— Если бы вам удалось подсчитать все хорошее и плохое в мире, баланс в вашем журнале сошелся бы?

Она кивает, скрещивает руки на груди.

— В конце концов баланс непременно сойдется.

— А где доказательства?

— У меня нет на это времени, мальчик. И у тебя, кстати, тоже.

Она закрывает журнал и смотрит с крыши на мертвых самоубийц, что вновь пытаются покончить с собой. Выходит из роли гида. Ты вскидываешь камеру, фотографируешь ее: силуэт с журналом на фоне самоубийц.

— Я была одержима справедливостью, стремлением защитить беспомощных, одержима своими студентами, горькой долей тамилов. Я не заметила, как выросли мои дочери. Я упустила мужа. И ради чего?

— Почему вы так рекламируете Свет?

— Междумирье уже перегружено. Оно отравляет умы Там, Внизу. Слишком много по миру бродит вампиров, нашептывает дурные мысли не тем, кому надо.