Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич

— Ульян... Уля? — произнес он. — Сколько лет, сколько зим!

Она потянулась к нему обняться, он подался ей навстречу не сразу, как будто за прошедшие годы порядком проржавел и теперь приходилось сильней жать, чтобы застрявшее тело слушалось. И обнял ее тоже так, напряженно. Ну, может, неловко ему было ее, такую лошадь, обнимать? Он-то ее мелкой помнил, а тут... Совсем другие обнимашки уже.

— Да. Ну а мы вот тут... Кхм. Как родители?

— Слушайте, дядь Максим... — перебила его Ульяна, уже не в силах дальше что-то изображать. — Я тут пока то, пока се... Пока с вокзала... Я щас описаюсь прям, честное слово.

— А? Да... Конечно, — испугался он. — А ты ведь у нас тут еще не была, да, в этой квартире? Вон там... Санузел. И я полотенце тебе дам. С поезда-то в душ хочется, наверное... Как раз пока Марина поднимется...

Ванная была мраморная, лейка золотая, потолки метра три с лишним, полотенце пушистое, напор такой, что выходить не хотелось. Но надо было выходить. Надо было к Саше.

Прокралась по коридору — паркет скрипит — спальня, еще одна, гостиная — в ней гигантский черный провал телевизора, вход в пустоту, люстра антикварная бронзовая, картины маслом...

— Нормальные тут у вас хоромы! — оценила Ульяна.

— Ульяночка! — с кухни позвала теть Марина. — Я тут кашеварю... Привет!

Она была, наоборот, вся улыбчивая — и обняла, и поцеловала. Она тоже постарела, тетя Марина — по-своему: припухла, набрякла, кожа стала пергаментная, и волосы теперь были не своего цвета, не того, который Ульяна помнила.

— Ну как выросла-то, а? Как похорошела! — тетя Марина как будто бы залюбовалась Ульяной, но улыбка у нее чуток подпрыгивала, а глаза подмаргивали. — Ну садись, садись! Как мама?

Ульяна доложила ей, как мама: продмаг, алкаши, колорадский жук, полив, прополка, ревматизм, головокружения, но-шпа, цитрамон, нурофен, тайский бальзам, а, кстати — утопленники. Тетя Марина охала, но про главное — про Сашу — не спрашивала. Дядя Максим сидел молча, все вглядывался в нее, и Ульяна, мельком и искоса отстреливаясь от его глаз, не могла разобраться, что там в них такое содержалось. Не колючее, не масляное, не теплое-не холодное... Что-то беспокойное, что-то ищущее. А что? Он резал ножом тарелку, тарелка визжала. Прослушал, подытожил рассеянно: да уж, деревенская проза. И встал. Так и не поняла Ульяна, понравилась она ему или нет. А хотелось понравиться.

— Ну, я тоже тогда... В больницу, — сказала им Ульяна. — К Саше.

— К Саше, — повторил дядя.

Но ничего не стал про Сашу спрашивать. Кивнул только коротко — и не Ульяне, а то ли чайнику, то ли микроволновке, приоткрыл рот, посомневался и закрыл. А тетя посмотрела на него мельком и странно.

— Ну да. Ясно.

И Ульяна не стала им про него ничего рассказывать, раз ее не спрашивали, раз им и так все ясно. А что им именно было ясно? Это в воздухе повисло. Ну ладно, че.

— У вас конфетки нету? — попросила она. — Прям пипец хочется.

— Ой. Мы просто стараемся сладкого не есть, — сказала ей теть Марина. — Ну я куплю к вечеру.

— До вечера-то еще дожить бы, — пошутила Ульяна.

До Сашиного госпиталя надо было на метро сначала до Тушинской, потом еще оттуда автобусом в область, в Одинцово. На остановке скопилось разных людей — какая-то безвозрастная тетка в кофте, бородатый сумрачный мужик в зеленом флисе, измочаленная женщина с авоськой, студентик с рюкзачком, рейверша в мини, молодая мать со складной коляской и ребятенком с соской, встрепанный пенсионер. Все от скуки смотрели в свои телефоны, а Ульяна смотрела на них. Москвичи только в центре были особенные, прилетевшие со сверхновой звезды, а на окраинах — люди как люди, чисто как в Вологде. Сделала такой вывод — и Москва как будто поближе стала, попонятней, и за дом уже не так обидно.

Автобус не приехал, приехала маршрутка — как раз такого размера, чтобы подобрать всю эту разношерстную компанию. За рулем сидел какой-то нерусский парень, но радио у него работало человеческое какое-то, без завываний. И говорить парень очень старался так, чтобы акцент не был слышен, но там и без акцента все на лбу было написано.

Расселись по местам, маршрутка покатилась по окраинным пустотам Москвы. Ульяна готовилась к встрече: думала о Саше. Фотки посмотрела. Сверилась с воспоминаниями — о его улыбке, о поцелуях, о том, как в половину пятого утра, после второго раза, стоя без трусов у раскрытого холодильника у нее на кухне, вдруг спросил, как она, в принципе, насчет пожениться; и как потом притворялся, что такого ничего не было, и как потом хвост поджимал, как цветы ей подарил покупные, ее первые цветы за три года. Надо было вспомнить его перед встречей, надо было эту часть души помассировать, а то она затекла и онемела как будто бы. Получилось: пошли огненные мураши, вернулась кровь. Глаза защипало, нос забился.

Фоном этому всему тарахтело радио.

— А я настаиваю, что человек, который выкладывает в общий доступ у себя в социальных сетях видео, на котором видно поражение вражеским беспилотником нашего военного аэродрома, на котором, между прочим, дислоцируется наша авиация стратегического назначения, это не просто идиот, это предатель, и с ним надлежит поступать по всем законам военного времени! Расстреливать таких надо, вот что! И не важно, что он срочник, неважно, сколько ему лет, не надо мне тут давить на жалость! Он служит в армии, он должен защищать нашу страну, нашу родину от врага, и он только потому не на передовой, потому что наше государство решило, что в зоне боевого столкновения должны сейчас находиться не зеленые срочники, а подготовленные и обученные профессионалы, но он все равно воюет, потому что он защищает наши глубокие тылы! И что мы видим?! Он не только не справляется со своей боевой задачей, он еще и глумится над своими товарищами, над нашей неудачей! А кроме того, выкладывая это видео в интернет, где он еще и глумится, а он глумится над нами, над своими, он раскрывает показывает противнику результат диверсии! И воодушевляет его на новые теракты! Да может быть, вся эта вражеская диверсия и стала возможна только благодаря этому, или такому как этот, саботажу! И пусть еще наши спецслужбы, наша военная прокуратура разберутся, не оплачен ли этот шпионаж нашим противником! Вы не понимаете, что это значит?

Ехала маршрутка мимо некрасивых старых домов и красивых новых, мимо ларьков с чем угодно, мимо штампованных бетонных заборов, которыми вся страна разгорожена.

— Значит, что этот стратегический бомбардировщик, который при помощи ФАБов расчищает путь нашей пехоте, не взлетит, не отбомбится по вражеским укрепрайонам, и наши бойцы пойдут в штурм на украинские пулеметы, на их дроны, что они будут зря рисковать своими жизнями, и что кто-нибудь точно — точно! — погибнет из-за этого вот, как вы выражаетесь, идиота! Нет, я повторю, он не идиот, а он вредитель, он предатель, и на его руках будет — да что там, будет, наверняка уже есть! — кровь наших парней, которые работают на передовой, тех, кто принимает на себя огонь врага, чтобы этот ваш идиот мог прохлаждаться в глубоком тылу и снимать свои дебильные видео!

Мужик в зеленом флисе подался всем корпусом вперед, слушал внимательно. Студент сидел со стеклянными глазами, смотрел в телефон. Рейверша надела сразу, как расплатилась за проезд, наушники на всю голову, и отъехала. Непричесанный дед покачивался на поворотах, лицо у него ничего не выражало. А тетка в кофте ерзала, хмурилась.

— Погромче сделай! — сказал водиле зеленый мужик.

— Да, к сожалению, у нас в стране нет пока высшей меры наказания, вернее, на нее мораторий был введен проникшими во власть либералами, которые, между прочим, как я всегда считал и считаю, сами такие же пособники врага, и если когда-то мы могли себе такую мягкость позволить, то на четвертый год войны, когда все ресурсы на пределе, мы уже миндальничать с предателями, с этой пятой колонной, просто не имеем права, — ну так вот, пусть у нас нету высшей меры наказания, но что мешает нам взять этого вашего идиота за шиворот и отправить его к тем парням, которые сейчас идут в штурма, пускай он своей кровью искупает там это преступление, пускай он становится там плечом к плечу с теми, кого он подставил, и перед ними отвечает! Знаете, как Высоцкий пел — пусть он в связке с тобой одной, там поймешь, кто такой... А вообще, давно пора отменить этот мораторий, потому что время сейчас непростое, а, я думаю, тут никто не будет спорить со мной, что непростое время требует непростых мер! Вот чего нам по-настоящему не хватает, так это СМЕРШа не хватает нам для борьбы с такими вредителями, чрезвычайных мер нам не хватает, сталинских! Были бы у нас руки развязаны, мы бы эту кампанию выиграли бы еще три года назад! Но нет...