Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Действительно, я не должна была учиться в «нормальной» школе. Моя мать подделала справки, чтобы меня приняли туда по зрению. Но в коррекционной школе из меня бы сделали дебилку, и она это понимала. Поэтому я стояла на уровне первой парты и записывала с доски в тетрадь стоя. Почему меня не сажали за первую парту, несмотря на все мои просьбы, я не понимала, а мамашу ломало «идти разбираться». Так я и сидела на последней парте одна, и это меня очень даже устраивало. По крайней мере, можно было читать сколько влезет, вместо того чтобы слушать какую-то ерунду.

Родительский комитет устроил трибунал у директрисы. На него пригласили моих родителей. Мама идти не захотела, накапала корвалола и легла на диван: «Ой, не могу, иди сам!» Пришлось развлекаться папе. Он пришел в коньяке и слушал доводы. Поскольку он тогда служил в милиции, то просто хохотал после каждой реплики очередной дуры.

Директриса начала сомневаться в том, что у них сейчас так лихо получится меня пнуть из школы.

– Вам есть что сказать?! – грозно обратилась она к моему отцу.

– Есть, – ответил тот. – Не делайте из моей дочери Франкенштейна…

Так меня перевели в класс «А», где учились дети богатых родителей, которые за время моей болезни наслушались от предыдущих одноклассниц про меня всякой всячины. К новеньким и так всегда настороженное отношение, а с таким анамнезом – что я сумасшедшая – шансов завести в пятом классе новых друзей у меня почти не оставалось. Девочки надо мной хихикали либо обходили стороной, мальчики насмехались. Зато у меня было целых два тамагочи и каждый раз новая толстенная книжка в рюкзаке. Перемены я коротала одна у окна и уже не стучала по деревянным подоконникам.

После Нового года в Текосе формируют лицей «отбросов» (тех, кого отправят домой после окончания учебного года) и называют его романтически-неопределенно – «Океан». Нас отправляют на самые тяжелые задания, чтобы мы смогли реабилитироваться и, несмотря на свои косяки и «непассионарный образ мыслей», все же получить обещанные аттестаты.

Мы не «выходим на погружения», то есть почти не учимся, только работаем. Готовиться к выпускным экзаменам нам предлагают самостоятельно, и мы проделываем это ночами. Спим часа по два-три в сутки. Это нормально, нас не ругают, что ночами мы сидим над букварями и концептами.

Директор собирает «Океан» и говорит:

– В Пшаде живет бедный лесник. Его избушка совсем развалилась. Вы поможете леснику?

– Да-а-а-а-а-а-а-а, Михал Петрович! – кричим мы.

Лицеистов грузят в автобусы и привозят в поселок Пшада. Лесник и вправду, наверное, бедный – из одежды на нем только семейные трусы, опух он, вероятно, от голода, зато на мощной бычьей шее толстая золотая цепура, может, подарил какой-то меценат. А вот избушка у него что надо, дай бог каждому – огромный двухэтажный каменный дом, окруженный персиковым садом.

– Значит, это… – начинает речь «лесник». – Я решил тут первый этаж «дикарем» выложить. Давайте, вперед!

Он разрешает нам пить воду из колодца, но почему-то не выдает даже перчаток. Раствор мы берем прямо руками, он едкий и ест нежные детские ручки.

Мы работаем на солнечной стороне, очень жарко, больше сорока градусов в тени. На теневой после этого холодно, все мне не так, все не эдак. Стараемся делать красиво, кладка получается на загляденье. Десятилетняя девочка падает в обморок, ее кладут на землю у колодца, через некоторое время она сама приходит в чувство. Процесс не прекращается ни на минуту, дом огромный. В центр нас отвозят только вечером, кормят, получается, тоже только вечером, раз в сутки.

Следующий квест – поездка в поселок Бетта. Это чудный курорт, берег Черного моря. Нас заселяют в пансионат. Повара приезжают с нами, чтобы не вычитали со школы за еду. Мы едим в одной столовой с солдатами и завидуем их котлетам, они шикарно питаются и нам от души сочувствуют.

«Океан» ремонтирует пансионаты к сезону. Просыпаемся мы так же рано, только на пробежку бегаем к морю, а не по горам. После скудного завтрака приступаем к работе. Я все время крашу, у меня хорошо получается: стены, подоконники, батареи, все, что нуждается в покраске. Ставлю личный рекорд, покрасив за день семьдесят с лишним лавочек в большом парке Бетты. Это хороший день, потому что работа на свежем воздухе. Ремонт в пансионатах куда тяжелее – к вечеру мы обалдеваем настолько, что просто сидим на полу, нюхаем кисти и смеемся. Черная краска пахнет клубникой.

Наш отстойный лицей возвращается в Текос, но не сразу – долго не присылают автобус, про нас просто забыли и нас в Бетте тоже забыли. За трудовые подвиги по возвращении нас никто не хвалит, но мы и не ждем наград и оваций. В корпусе начали травить крыс. Вонь стоит жутчайшая, они дохнут прямо в стенах. Приходится спать на улице на матрасах.

Приближаются выпускные экзамены, я вовсю решаю логарифмы, понимаю, как справиться с интегралами и готовлю одиннадцатый класс к выпуску. Сама отправляю в Министерство образования запрос – можно ли окончить школу, если ты готов, но нет промежуточного аттестата за девятый класс?

Приходит ответ. Нет, нельзя.

Раньше было можно. Я на это и рассчитывала, ради этого терпела и ждала весны.

Это настоящее горе. Ну что ж, сдаю за девятый, это легко. В долгожданном аттестате у меня одни пятерки.

Приезжает православный священник и поздравляет всех с выпуском, освящает школу. Следом едет маман, чтобы забрать у меня аттестат, но меня забирать она по-прежнему не хочет. Более того – планирует отправить в школу брата и «наконец заняться своей жизнью». Ей нравится, какие тут крепкие парни… казаки!

«Подумаешь! Останешься еще на год и закончишь одиннадцать классов! – говорит она убедительно. – Сдашь выпускные экзамены через год. Выиграешь время! Потом делай что хочешь, поступай куда хочешь, у тебя будет аттестат зрелости. А пока ты несовершеннолетняя, тебе всего шестнадцать лет, и ты должна меня слушаться! Я тебе зла не пожелаю. Моя мама была мне всегда лучшей подругой, и я тебе подруга… разве нет? Доченька! Да, кстати – твой поганый наркоман уехал! Бросил тебя… Ты была ему не нужна! Ему нужно было перекантоваться где-то, чтобы не подохнуть. Он всех нас использовал! И меня он использовал, а я, дура, к нему как к сыну родному относилась… Выпаивала его чистотелом. Выкармливала. А он, пока ты училась, с другими бабами путался, еще и рассказывал, к кому на свидания ходит. Да, знай, Машенька, всех он нас провел! Не переживай, моя доченька. У тебя еще будет нормальный парень, любящий, а не этот черт! Как ты его, Стасиком называла, как таракана? Бросил тебя Стасик!»

Я знаю, что Стас сам бы не уехал. Если он прождал меня больше полугода, почему сорвался именно сейчас? Куда уехал?

«Я ему нашла хорошее дело. Он барменом поехал в Анапу работать! Куда именно? Я почем знаю – куда он поперся? Других девок там трахать будет – ты-то что из-за скота переживаешь?!»

Мама, мама… Очередное предательство. Этого удара я не ожидала, но ты всегда любила сюрпризы. Непредсказуемость – твой шикарнейший skill.

Ведь я выполнила твое условие, вот они – пятерочки. Еще год я не выдержу, я сойду с ума. Но ты напекла пирожков, всю ночь старалась, привезла их своей неблагодарной дочери, а я даже не ем, потому что я просто раздавлена.

Да, конечно, я останусь, потому что смысла возвращаться теперь нет. Ты все предугадала и сделала все, как сочла нужным. Возвращайся домой, мамми, я зигую тебе, ты – настоящий стратег!

Проходит томительный, душный, отвратительный июнь. А дальше случается настоящий прикол: в Новороссийск приезжает мой отец! Вот почему мамаша выгнала Стаса! Я-то эгоистично думала, из-за меня, но нет, нет…

Дальше – больше, родители вместе приезжают в школу ко мне! Сладкая парочка – американские джинсы и белая кружевная юбка в духе Кавалли, будто и не расставались вовсе, в таком духовном единении.

Когда я увидела отца, руки ему была готова целовать, такая безумная у меня возникла надежда, что вот и все, конец этому бесконечному хождению по мукам! Что он вдруг проникнется и избавит. Вразумит мамашу, в конце концов. Но та настаивает на беседе с директором.