Парижанки - Мариус Габриэль

— И что это изменило бы? — возразила Оливия. — В наказание нацисты перебили бы половину парижан. А место Гитлера занял бы кто-нибудь другой, еще хуже. Хватит думать как анархист, Фабрис! Открой глаза и посмотри, что происходит в реальном мире. Сейчас не время для глупостей.

— Мы начнем выпуск подпольной газеты в поддержку Сопротивления.

— Фабрис, пожалуйста, не надо! — Оливия не на шутку встревожилась.

— Печатный станок поставим в подвале, — продолжал Фабрис, не обращая внимания на ее испуг. — Мы не можем молчать, пока немецкие сапоги топчут мостовые Парижа. Мы должны бороться, хотя бы на бумаге!

Оливия отложила нож и вилку, подошла к жениху и схватила его за руки:

— Фабрис, я запрещаю тебе так рисковать. Это безумие. Тебе и так грозит опасность. Если немцы узнают, о чем ты уже написал, ты отправишься прямиком в гестапо.

— Оглянись вокруг! — взорвался он. — Франция превратилась в один большой лагерь для военнопленных! Мы все здесь узники, Оливия!

— И чем здесь помогут слова и газеты, Фабрис?

Его чудесные карие глаза снова вспыхнули.

— Тогда я добуду оружие и застрелю одного из их генералов.

— Знаешь, как нацисты ведут себя в Польше? Голос у девушки дрожал от страха. — До нас доходят слухи, что гражданских выстраивают шеренгами и расстреливают в наказание за нападение на немецких солдат. Целые дома и деревни сжигают, чтобы подавить малейшие признаки сопротивления.

— Возможно, если такое произойдет и у нас, люди наконец очнутся.

— Неужели ты и правда так думаешь? А если за какую-нибудь глупость, которая придет тебе в голову, расстреляют твою мать? Или меня?

— Лучше умереть свободным, чем жить рабом.

— Это лишь громкие слова, — бросила она, устав от споров.

— Значит, мы с тобой расходимся в убеждениях, — запальчиво ответил Фабрис. Я не стану лизать немцам сапоги, как вы с матушкой.

— А вот это было гадко, — рассердилась Оливия. — Женщинам не приходится выбирать, в отличие от мужчин.

— Ты о чем?

— О том, что нам с твоей матерью не доступна роскошь просиживать целыми днями в кафе и размышлять о своих убеждениях. Нам приходится работать, чтобы дома была еда.

— Я лучше умру с голоду, чем стану есть те продукты, которые вы приносите из отеля. — И с этими словами юноша выскочил из комнаты.

— Фабрис, не уходи! — крикнула ему вслед девушка.

Но он не вернулся.

Глава девятая

На следующее утро, придя в «Ритц», она обнаружила, что захват отеля немцами — или «нашествие», как говорил месье Озелло, — окончательно завершился. Они рыскали повсюду, требуя шампанского и горячих ванн, отправляя кипы белья в стирку, выпивая в знаменитых барах и объедаясь легендарными блюдами Эскофье [16] в ресторанах.

— Смени белье в императорском номере, — велела Мари-Франс, пока Оливия повязывала передник в крохотной комнатке, где переодевались и обедали горничные. — Говорят, Геринг будет здесь с минуты на минуту.

Утренние лучи солнца, сверкая, отражались в хрустальных люстрах и поблескивали на полированном мраморе, делая роскошный номер похожим на огромную сцену, ожидающую появления актеров. Ковры и гардины дышали свежестью, шелка и полированное дерево мерцали, а принцы и принцессы с одобрением взирали на происходящее с живописных полотен.

Оливии особенно нравилась одна из спален, которую обустроили на манер будуара Марии-Антуанетты в Версале. Розовая хрустальная люстра, низко висящая над позолоченной кроватью с богато вышитыми драпировками, выглядела волшебно.

Заправляя кровать, девушка размышляла о том, чем сейчас занимается Фабрис. Ее призывы воздержаться от глупостей явно не пришлись ему по вкусу. Вообще-то в нынешних обстоятельствах, когда цены на продукты, и без того заоблачные, взлетели еще выше, ему следовало устроиться на работу, чтобы получать хотя бы небольшие деньги.

Неожиданно ее раздумья прервал громкий мужской смех. В номер вошли несколько немецких офицеров, сопровождающих внушительного вида военного в фуражке со вздернутой тульей. Оливия догадалась, что перед ней Герман Геринг. Один из солдат с каменным лицом бесцеремонно оттеснил горничную в угол.

Тем временем Геринг с офицерами обошел номер. Он говорил значительно громче остальных и смеялся чаще. Оливия достаточно знала немецкий, чтобы понять его восклицания «Schon!» [17] и «Wunderbar!» [18], которые звучали, пока он рассматривал обстановку, картины и росписи на потолках.

Войдя в спальню Марии-Антуанетты, Геринг невольно ахнул, и его широкое лицо с красными щеками засияло.

— Wunderschon, absolut bezaubernd [19], — восхищался он.

Оливия замерла в своем углу, не решаясь шелохнуться или даже вдохнуть, пока этот тучный мужчина с высоким квакающим голосом — второй по рангу человек в нацистской иерархии — осматривал свой номер. Его сопровождал месье Озелло.

Вдруг высокий гость заметил Оливию.

— О, какая красивая арийская девушка, — сказал он на неожиданно хорошем французском.

Он снял фуражку, швырнул ее на кровать и подошел к Оливии, приглаживая русые волосы. На нее жадно уставились яркие зеленовато-голубые глаза, и огромный смеющийся рот спросил:

— Как тебя зовут?

— Оливия Олсен, — пробормотала она.

— Шведка? — Рейхсмаршал выгнул брови.

— Д-да, месье.

С торжествующим видом Геринг обернулся к своим офицерам.

— Видите? — заявил он, когда те подошли, чтобы поближе рассмотреть предмет его интереса. — Я так и знал. — Затем он снова повернулся к девушке: — Нордическую кровь ни с чем не спутаешь. Она на вес золота. А самая чистая арийская кровь идет из Швеции. — И он произнес несколько фраз на беглом шведском.

В голове у Оливии все смешалось. Разумеется, она говорила по-шведски, как и все в ее семье. Родной язык был обязательным предметом в шведско-американской школе, где они год за годом читали книги Сельмы Лагерлёф [20]. Вот только сейчас девушку парализовал страх, холодными пальцами сжавший позвоночник. Она открыла рот, но не сумела выдавить ни звука, а Геринг продолжал смотреть на нее, ожидая ответа. Вдруг на нее снизошло озарение, и девушка поняла, что рейхсмаршал всего лишь поинтересовался, сколько ей лет.

— Двадцать три, mein Herr [21], — услышала она собственный ответ на том же языке.

— Откуда вы родом?

Она вспомнила запись в новом паспорте.

— Из Стокгольма.

Геринг прикрыл глаза, а ноздри у него затрепетали, словно он оценивал редкий аромат.

— Замечательно, — пробормотал он. — И давно вы тут работаете?

— Год.

— Скоро дорастете до поста директора. — Геринг опустил ей на плечо крупную руку в перчатке. — Это вы отвечаете за этот номер?

К счастью, теперь Оливия могла без запинки говорить по-шведски.

— Вместе с остальными горничными, mein Herr.

— Нет-нет-нет, — возразил рейхсмаршал, покачав пальцем у нее перед носом. — Никаких других горничных я здесь не потерплю. Только вы, Оливия Олсен. А теперь покажите мне ванную.

Девушка на подкашивающихся от волнения ногах повела его к ванной комнате. В императорском номере была всего одна ванная, зато отделанная великолепными ореховыми панелями. Однако роскошь обстановки не впечатлила рейхсмаршала. Он с негодованием осмотрел ванну.

— Абсурдно маленькая. Не пойдет. — Геринг повернулся к месье Озелло, который с тревогой заглядывал ему через плечо. — Это помещение не дотягивает до остальных.

— Но, месье…

— Его необходимо полностью переделать, — объявил немец. — Я распоряжусь, чтобы сюда доставили ванну правильных пропорций. А вы проследите за всем остальным.