Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

— Непременно скажите врачу, что ноги болят, — негромко, настойчиво посоветовал медиум, отступая в тень, и скрылся.

Уильям вышел наружу, в сгустившиеся сумерки. Повернул налево, к югу, заковылял сквозь толпу. Прохожие толкались, их злила его медлительность. Сойдя с тротуара, он начал пробираться вдоль обочины, мимо припаркованных машин. Он смотрел себе под ноги, боясь споткнуться о бугры и рытвины в асфальте. Ненавижу это место, — яростно бормотал он про себя, хотя и в другом месте не нашел бы спасения.

Медиум доконал его. Дело не в словах, а в чем-то более тонком, неуловимом: Уильям теперь сам не понимал, чего хочет. Уже не так важно было узнать, сколько ему осталось. Болезнь разорвала магический круг, он утратил неуязвимость. Как-то раз в больнице Генри рассказал Уильяму миф — прочел из выписок, заготовленных для вечернего семинара: когда Прометей похитил с Олимпа огонь, боги в отместку лишили людей дара пророчества. Раньше, мол, каждый точно знал дату своей смерти. Кража за кражу. Отобрав у людей это знание, боги посмеялись над ними, внушив им иллюзию бессмертия, ложную надежду уподобиться богам и жить вечно. Но разве это кара?

Каждый раз, влюбившись, Уильям убеждал себя, что, в отличие от прежних романов, эта связь — навсегда. Сама мысль о вечности пробуждала в нем надежду. И хотя очередная любовь длилась неделю, самое большее — две, когда вновь вспыхивало желание, вместе с ним возвращалась и надежда. Иллюзия вечности была необходима. Он жил так, словно будет жить всегда, и эта иллюзия — пусть ложная — придавала его жизни смысл. Если б ему с рождения был известен день и час смерти, он мог бы лишь беспомощно наблюдать за ходом времени, вычеркивая в календаре день за днем, как он и делал сейчас. Пока он был здоров, время двигалось, а теперь остановилось. Более всего Уильяма огорчало в болезни именно это — она лишила его наивности, из которой проистекают надежды. Пора неведения осталась позади, и к ней уже невозможно вернуться.

Грузовик злобно просигналил, напугав Уильяма, — он отскочил, наткнувшись на стоящую машину. Мимо пролетел автобус, порывом ветра подняло волосы на голове Уильяма. Он махнул рукой, подзывая такси, — скорей бы выбраться из этих мест. Тут же со скрежетом остановился желтый автомобиль, Уильям сел, назвал водителю адрес и обмяк на сиденье, оцепенел, лишь легкая дрожь пробегала по спине. Он старался не замечать знакомые места, пролетавшие мимо: опера, музей, приемная врача, любимый магазинчик, а дальше парк и узкий тоннель, выводящий в другую часть города.

В прежние времена Уильям предпочел бы вернуться домой пешком. Свежий воздух прочищает мозги. Но сейчас у него болела голова; ноги, спина, глаза горели и ныли от усталости. Он пытался стряхнуть с себя панику, но из радиоприемника доносились громкие ритмы сальсы, с ревом мчались мимо автомобили — не вырваться, не встать с промятого сиденья такси. С фотографий на приборной доске щерятся трое толстощеких подростков. С зеркальца свисает на цепочке громоздкое, отделанное серебром распятие. Уильям кипел расистской злобой на водителя-инородца, с издевкой повторяя про себя написанное на карточке имя. Чуть было не разразился обличительной речью, — мол, такие, как этот, загадили город, сделали жизнь в нем невыносимой.

Я хочу выйти! — рвался из груди вопль, но впереди простиралось шоссе, еще несколько миль идеально ровной и пустынной дороги. Безнадежность, какой он не знал прежде, сводила тело судорогой. Он смотрит на Землю с края необъятной Вселенной, потерпевший кораблекрушение, выброшенный на необитаемый остров… Дом недосягаемо далеко.

Часть вторая

Ему все время ужасно плохо.

Когда наступает ремиссия, друзья полагают, он чувствует себя не хуже прочих, словно его болезнь — лишь временное явление, простуда или грипп, а не бесконечная битва на истощение сил. По ночам, когда мозг не дает телу уснуть, он изобретает способы, как объяснить друзьям, что такое умирание, как тело с каждым днем убывает изнутри. Час за часом он прокручивает в голове складные фразы, но правильных слов так и не может подобрать. Друзья теперь далеки: болезнь обучила его новому языку, который им неведом. Но и остановиться он не может. Даже во сне его мучит недостаток сочувствия, недостаток понимания.

Наиболее точное из всех придуманных им сравнений: вообразите самочувствие после самого зверского гриппа, каким вы болели в жизни, первый день после двух недель рвоты и лихорадки. Вам даже не верится, что вы поправитесь. Тело ослаблено, истреблено — ватный рот, трясущиеся руки, боль в суставах, постоянная глухая мигрень, кишки шуршат, как бумага, совершенно пустые, дурнота в каждом органе, в каждом сосуде, мускуле, сухожилии, словно все тело изнутри паутиной облепил яд.

Так вот, для него это — прекрасное самочувствие.

Гражданская война выплеснулась на поверхность: кожа превратилась в карту, отражающую внутренние сражения. По ней длинными щупальцами расползается сыпь или цепочки фурункулов. С плеч на руки, а затем на кисти спускаются язвы, оставляющие глубокие шрамы. На лопатках, на спине — лишаи, белые корки, напоминающие о совсем других вещах, не о человеческом теле — то ли свежевыпавший снег, то ли заплесневевшая горчица, то ли фотографии лунного грунта. Но это не другое, далекое — это его тело.

И это для него — прекрасное самочувствие.

Как он устал. Каждый шаг дается с трудом, сколько ни притворяйся. Отважишься на вылазку из дому — будет еще хуже, активность только усугубит недуг. Отойдя далеко от дома, он вдруг впадает в панику, словно заблудился в песках Сахары или зимой в горах, сбился с курса посреди океана. Обедая с друзьями, он не забывает жевать, улыбаться, болтать, но слушать не слушает. О, если бы опустить голову на грудь, заснуть прямо за столом… Он хочет вернуться в постель. Он готов сдаться.

И это для него — прекрасное самочувствие.

Чем ближе подступает смерть, тем меньше он понимает, что его ждет, потому что понять это труднее, чем сориентироваться в новой галактике. Он не может составить карту этого мира, нет сил даже гадать — вся энергия вычерпана самим процессом умирания. Не думал он, что страх будет нарастать с каждым днем. Страх — союзник болезни. Он хотел бы сказать друзьям: представьте, вы очнетесь от сна и услышите, как в доме выбивают окно, сыплются осколки стекла, шаги на лестнице, щелчок курка. Вы садитесь на кровати, оглядываясь, дрожа. Шаги все ближе. Нужно что-то делать, как-то спасаться, но спасения нет: нельзя вызвать полицию, телефон в другой комнате, нет смысла взывать о помощи к ночной улице, нет под рукой ничего похожего на оружие… Потому что все эти жуткие звуки — грохот вашего сердца. Ночной гость уже внутри, часть вас самих. Убийца пробрался внутрь.