Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

— Значит, все было предрешено, и, будь то другой салат, вы бы все равно ничего не смогли сделать, — она положила ладонь на его плечо и заботливо заглянула в лицо.

— Пожалуй, ты права, — он облегченно выдохнул, удивляясь, что позволил постороннему вторгнуться в его тайну и не отверг слова утешения.

Леонид Маркович вымученно улыбнулся, больше из вежливости и правильности, чем от истинных чувств. Неловко повертелся на стуле, будто оглядывая порядок комнаты, и, взглядом и жестом утвердив, что вокруг все убрано, встал с места.

Домой он снова возвращался в смятенных и растрепанных чувствах. Мысли беспорядочно метались, задевали за больное, навязчиво и беспричинно грызли укором: непозволительно делиться с посторонними личным — опрометчиво, напрасно. Но ядовитые фразы тут же ударялись о каменную стену, рассыпались и гибли в другой пучине — уверенной, ровной, спокойной, от шепота которой у него будто расправлялись плечи, спадала с них тяжелая ноша, и он мог ступать в любом направлении, не заботясь об ответственности перед грузом гнетущих дум.

Дома все переменилось, стерлось мгновенно, перечеркнулось проделками беспризорного пушистика. Кот в который раз напроказничал и скрылся в саду. Леонид Маркович схватил тапочку, метнулся к окну, будто разглядел Франческо среди веток цветущей спиреи. Кустарник неестественно закачал сердцевиной, воздушные соцветия нервно закивали пушистыми шапками и замерли. Леонид Маркович сердито погрозил в неизвестность и выпалил: «Вот я тебя! Только вернешься! Паршивец эдакий!»

Но что толку, кот назло или по воле игривого нрава испортил кружевную занавеску в спальне, оставив на тонком полотне затяжки и мелкие дырки. Занавеска поднималась и плавно ложилась к окну, развеваемая нежными струйками вечернего сквозняка, но теперь без былого изящества. Скромная красота ее ткани, увенчанная кошачьими проделками, и вовсе делала из нее унылую, негодную к уюту тряпку.

На полу у кровати валялись мелкие стекла. Леонид Маркович нарочно оставлял на тумбе стакан с водой, чтобы не вставать лишний раз ночью, и теперь забытое им представилось пакостнику потехой с последствиями.

— Издевается надо мной, — ворчал Леонид Маркович, краснея от злости.

Он сгреб платком стекло и аккуратно извлек из воды фотокарточку с Зоей. Изображение, пролежав во влаге, помутнело и теперь расползалось в руках, как песочная фигурка на речном берегу, с излишком смоченная волной.

Леонид Маркович бережно положил еле живую фотографию на окно, чтобы просушить. Оглядел комнату в поисках незамеченных разрушений и, присев на край кровати, подумал, что больше не позволит коту оставаться в доме одному и творить что вздумается.

Глава 7

— Дядь Лёнь, вы дома?

Гера по сложившейся уже привычке колотил в окно кухни, домиком складывал ладони, прильнув к мутному стеклу, и пытался разглядеть признаки жизни в полутемных комнатах первого этажа.

— Да что ж такое! — недовольно бормотал Леонид Маркович, торопливо направляясь к двери. — Принесла же тебя нелегкая с утра. Вот неугомонный! Ходит и ходит, покою от него нет.

— Здрасьте, дядь Лёнь! — радостно выпалил Гера. Едва только дверь отворилась, он вошел и сразу же проследовал на кухню, будто был здесь уже родным. — Вы чего, приболели? Давление, что ли? Не видать вас совсем. Как ни зайду: темно, двери не открываете.

— Дела у меня были, — грубо отрезал Леонид Маркович, разглядывая, как беззастенчивый гость управляется с чаем.

— Дела, хм. Что за дела?

— Разные.

— Понял. Разные так разные, не пристаю.

— А ты чего с утра пораньше-то хотел? Чаю, что ли, попить не с кем?

Леонид Маркович внимательно наблюдал за приготовлениями Геры, стараясь снизить, поуспокоить привычную резкость в интонациях. Но подобная сдержанность давалась ему с трудом, грубое рыкание уже вошло в привычку.

— Да ничего. Там Кузьма Ильич говорит, что-то давно вас не видно было. В гости зовет. — Гера, дождавшись символичного щелчка вскипевшего чайника, по-хозяйски наполнил кружки и поставил кипяток на стол. — Хорошо, говорит, в прошлый раз посидели, побеседовали душевно.

— В какой прошлый раз? Я ж тогда молча просидел.

— Ну, Кузьма Ильич, видать, ценит в человеке умение слушать, — отшутился Гера, вспоминая их прогулку. — Ну так что, придете на обед? Он, кстати, хвастал, что Алевтина потолки в доме побелила и что-то там для парников диковинное приобрела. Значит, праздничный пирог будет. Зовут, так сказать, обновку обмывать. Придете?

— А тебе что за дело?

— Да так, одному как-то неловко будет, с вами бы я похрабрее себя чувствовал.

— А-а-а, понял, — догадливо протянул Леонид Маркович, достал из шкафчика пачку курабье с повидлом и присел за стол. — Аленка, что ли, там будет?

Гера стыдливо опустил глаза. Его торчащие уши вмиг налились бордовой краской, как два ядовитых лопуха.

— И чего ты за ней бегаешь, если у нее парень есть, — съязвил Леонид Маркович. — Не понимаю я этих деревенских интриг.

— Сегодня есть, а завтра, глядишь, и нет, — выпалил скороговоркой Гера. — Кто знает, может, у них это не навсегда.

— Вот дурной, только время зря тратишь. Что, в Сагибово девушек свободных нет, что ли?

Гера не ответил, но лицо его потемнело. Он закатил глаза, будто готовясь выслушать порцию нравоучений.

— А, вот хотя бы и эта, наша, как ее… Арина… Алина… Аглая… Агата! Точно, Агата, — продолжал Леонид Маркович. — Тьфу ты, совсем память плохая стала. Хорошая девушка, добрая, ласковая, книжки читает. Ну? Познакомить вас?

— С кем? — растерянно отрезал Гера, будто вырванный из нахлынувших воспоминаний и не понимающий, о чем речь.

— С Агатой. Я же тебе про Агату рассказываю.

— Да какая Агата! — с обидой упрекнул Гера и, махнув рукой, опрометью бросился к двери. — Не нужен мне никто, что вы взялись? Я на Аленку взглянуть хотел…

Гера хлопнул дверью.

— Тьфу ты! Сельский сумасшедший! — выпалил Леонид Маркович и принялся чаевничать и обдумывать приглашение на обед к Кузьме.

Еще несколько недель назад он бы ни за что не размышлял над гостеприимными предложениями, да что там, и двери бы не открыл перед Герой. Выпроводил бы вон без сожаления, закрылся бы в своей темной и беззвучной скорлупе, в замкнутом пространстве, в пустоте душевной, в абсолютной одинокости. Теперь желание, чтобы его оставили в покое, как-то постепенно и незаметно отступало. Нет, он все еще противился по привычке всему, что, казалось, имело жизненность и душевность: все эти теплые разливистые беседы, бесцельные, но настраивающие прогулки, соседские традиции с гостинцами, объятиями и родственной, хоть и посторонней на деле, поддержкой. Противился, но слабо. Погибало в нем что-то гнетущее, окончательно утихомиривалось и сменялось желанием пойти, посмотреть, заговорить, сделать — иным словом, двигаться, обозначаться, жить.

— Черт знает что такое, — с досадой бросил Леонид Маркович, встал из-за стола и убрал кружки в раковину. — Черт знает что такое! — повторил он громче, понимая, что не готов тратить впустую время и надо бы собираться в гости. Раньше подобное мероприятие он назвал бы пустой тратой времени, а нынче будто и сам себе гость — живет не по собственным правилам и убеждениям — и рад. Будто вышел за ворота и потерялся, не по-настоящему потерялся, не нужно искать — потерялся только для дурных мыслей, напоминаний, воспоминаний и иных болящих знаний. Для себя, кажется, нашелся.

Он выглянул в окно, бесцельно оглядел двор, заметил кота, который сидел на заборчике, плотно овив лапки пушистым хвостом и сощурив от солнца зеленые глаза. Пейзаж перевернуто напоминал первый зимний день — двор неожиданно накрыло тополиным пухом.

В обед Леонид Маркович неспешно двигался к дому Кузьмы Ильича.

Травы и пышные кустарники вокруг тревожились, шумели, дразнили нестройными танцами пугливых кузнечиков, пестрых жуков и редко проносящихся стрекоз. Пыльные песчаные дорожки извивались бесчисленными тонкими змейками, падали в неожиданные ямы, вымытые в слабых низинах дождем; поднимались горкой или шли на разрыв выпрыгнувшей посредине вспученной кочкой, торчащим кривым иссохшим корневищем или семечком сиреневой космеи, что чудом покинуло сад и взросло прекрасным цветком посреди пыли и сорняков.