Сон ягуара - Бонфуа Мигель

— Я хочу видеть доктора.

Молодая женщина за стойкой вздохнула, бросила раздраженно «подождите здесь», открыла дверь сзади и пошла к Антонио, который читал в своем кабинете.

— Какой-то человек хочет вас видеть, доктор.

Антонио повернулся к ней:

— Скажите ему, чтобы пришел после сиесты.

Молодая женщина устало пожала плечами:

— По-моему, доктор, если вы его не примете, он отрежет вам голову.

Никакого удивления не отразилось на лице Антонио. Он медленно закрыл книгу, надел белый халат и вымыл руки с мылом, оставившим в воздухе запах щелочи.

— Скажите, пусть зайдет.

Антонио хватило одного взгляда, чтобы понять: этот человек не спал неделю. Было ясно, что он проделал долгий путь. Его одежда была покрыта дорожной пылью, а под курткой он носил арсенал, перед которым сдалась бы целая казарма. Антонио не дал ему ничего сказать. Не позволил ни напиться, ни положить вещи и указал на свой маленький операционный стол без единого слова. Уверенным и точным жестом он спустил с него штаны, простерилизовал шприц с морфием, ущипнул ягодицу и быстро сделал укол. Клементе Пахаро тоненько вскрикнул, и его телохранители, ждавшие за дверью, вбежали в кабинет. Антонио протянул им марлевую салфетку с пятнышком крови.

— Дайте ему гранатового сока, и пусть помочится.

Клементе Пахаро увели, поддерживая за плечи; он исчез, не заплатив. Антонио забыл об этой истории до следующей недели, когда, придя в кабинет, увидел секретаршу с каким-то свертком в руках.

— Это вам от бандита, — протянула она ему конверт. — Надеюсь, это не его камень.

Вскрыв конверт, Антонио увидел свидетельство о собственности на дом у моря, в деревне под названием Ла-Росита. К этому непомерному подарку была приложена записка:

Дом, который Клементе Пахаро подарил Антонио, и вправду был жемчужиной. Семья впервые приехала в Ла-Роситу утром. Теплый ветер дул с моря, от Бонайре и Арубы, и колыхал мачты у берега. Там, вдали, другие мачты выплывали из-за мола и смутно виднелись за дамбой, а еще дальше величественный холм загадочной формы, горбатый, полого исчезающий за горизонтом, вырисовывался почти как профиль морского чудища, нырнувшего головой в бездну. Это был вход в залив Маракайбо. Пиро́ги из прогнившего дерева, с изъеденными черным грибком лавками, стояли мирной вереницей. Ла-Росита как будто застыла не во времени — в вечности. От нее осталось лишь название, еще жившее в памяти нескольких буржуазных семей, которые построили здесь летние дома, ставшие теперь заброшенными замками. После открытия нефти латифундисты и молодые холостяки покинули побережье и нанялись на буровые и в шахты. Остались только редкие семьи рыбаков, разоренные эпидемиями и другими бедами, которые занимались посадками юкки. Некоторые, правда, вернулись. Прожив годы в большом городе, измученные нищетой и подорванные расслоением общества, они возвратились, проиграв битву, такими же бедными, какими уезжали, чтобы вновь занять свое место в прошлом.

Дом, на который им указали, возвышался посреди участка, где паслись козы и ползали переливающиеся скарабеи, прямо на пляже, фасадом к морю, с нестрашной угрозой плывущей против течения лодки. Он носил имя «Ла Энкончада», но первое, что сделала Ана Мария, еще не переступив порог, — переименовала его, трижды осенив входную дверь крестным знамением:

— Мы назовем его «Алегрия» [11].

Первым делом она распорядилась освободить его от барахла и хлама, годами гнившего в комнатах. Выполоть сорную траву, проросшую сквозь бетон крыльца, а проржавевшие прутья на окнах заменить ставнями из мангового дерева. Наружные стены она велела перекрасить неописуемо голубой краской, какую видела когда-то в книге, — такого цвета были ворота Иштар, за двадцать пять веков до нее, — чтобы они сливались с небом, и посеяла в саду, там, где уже росли кругом дикие пальмы, арагуаней, который зацвел желтыми цветами. Вступив в ожесточенную битву с природой, она три дня воевала с золотистыми пауками, населявшими свес кровли и выемки каменных стен, и замазала гипсом щели, где гнездились бежевые с черным, пятнистые, как леопарды, гекконы. Заявив, что самые лучшие дома — те, которые не запираются на замки, она сняла засовы с пяти дверей, запретила их закрывать, чтобы свет потоком лился в комнаты, и поставила на веранде масляную лампу, уверенная, что проведет остаток своих дней за книгами по ночам, глядя на спящее море.

Назавтра после приезда Антонио и Венесуэла взяли пирогу и, проплыв несколько минут по волнам, пристали к пустынному островку, одинокой скале над пенными гребнями. Это был один из кайос, которыми усеяны прибрежные воды Венесуэлы. Их так и звали, это слово можно перевести как «мозоли», будто камень стал мозолистым на коже воды, потому что на них ничего не было, кроме белой от соли растительности, сухих кустиков, цепляющихся корнями за песок, и гнезд перелетных птиц, которые штормы уносили в открытое море.

Эти кай ос всегда были здесь, вставая горбиками над волнами, сопротивляясь ветрам, похожие на спины утонувших великанов. Люди иногда приставали к ним, чтобы передохнуть на долгой рыбалке, вешали гамак в переплетении ветвей, разводили костер, и со временем эти камни приобрели налет святости, какой бывает у забытых мест, далеких свидетелей прохождения народов и их незримой памяти.

— Никто здесь не высаживается, — сказал лодочник. — Ни деревца, ни листика, ни цветочка. Совершенно лысый. Так его и зовут, Кайо Пелон, лысый кайо.

Антонио огляделся. Он ничего не увидел, кроме камней и моря.

— Место превосходное, — сказал он. — Но не хватает одного.

— Чего же? — спросила Венесуэла.

— Больницы.

Антонио вбил себе в голову устроить медицинский кабинет на этом выжженном солнцем камне посреди моря. Им доставили коробки с лекарствами и оборудованием, они с Венесуэлой разложили их на упаковках, а стопки аспирина и пенициллина прямо на земле. Смотровой стол поставили в центре времянки, между двух валунов, покрытых окаменелостями.

Позже, живя в Париже, она столько раз вспомнит эту медицинскую палатку посреди моря, где ее отец раскладывал коробки по воображаемым ящикам, где он давал ей первые уроки медицины, на хлестком ветру Карибского побережья; столько раз, что ей казалось, будто стоит протянуть руку, и она коснется этого воспоминания. Так часто вновь проживала она в мечтах эти часы взаимопонимания и счастья, когда они вместе ставили деревянный остов, разглаживали ткань стенок, выметали с пола песок. Издали это походило на склад контрабандистов. Опознать медицинский пункт можно было только по белому флагу с красным крестом на крыше, который Венесуэла расписала своими руками, и надписи на нем: Hospitalito de La Rosita [12].

Назавтра, когда Антонио медленно просыпался после долгой ночи, его дочь влетела в комнату.

— Посмотри на море! — крикнула она.

Антонио долго не мог прийти в себя от изумления, когда, открыв ставни гостиной, увидел покачивающиеся на поверхности воды десятки лодок, которые выстроились вереницей прямо напротив медпункта, длинную колонну пирог и каноэ, стоявших в очереди к Кайо Пелон.

Это были все жители Ла-Роситы и окрестных деревень, мужчины и женщины, которые в большинстве своем ни разу в жизни не видели врача, труженики с морщинистыми лицами и потрескавшейся от рыбной ловли кожей на руках, дети со вздутыми животами и красными глазами, целый безмолвный народец, поспешивший сюда с рассветом, когда разнесся слух о приезжем докторе, который принимает на скале. Им нечем было платить, кроме своей щедрости. Они привезли в пирогах свежую рыбу, кокосовые орехи, собранные этим же утром, уже сваренные початки маиса и корзины горячих лепешек, черепашек и игуан, предварительно выпотрошенных и готовых к насадке на вертел.