Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Я метался по берегу, раскидывая ногами «морской виноград», ворочая валуны. «Вера, — стонал я, — Вера». И что было для меня в ней? «Клятвопреступница», — скрежетал я и с болью вспоминал какую-нибудь из ее шалостей. И что это были за шалости! Разве их можно назвать невинными? Пожалуй, это самое убийственное — смешение инфантильного с жестоким. И на сером горизонте в облаках я видел то поворот ее головы — как горделиво и красиво это сверхдвижение, то позу, в которой часто ее заставал: стройные ноги на стеклянном столике, белые, словно мраморные, руки закинуты назад, и взгляд блуждает. Ни грусти, ни тоски в глазах нет, но есть притягательно-пугающая зачарованность. И как я этот холод сердца, как ветер этот полюбил? Неужели из одной загадочности и неуловимости я готов убиваться? А что, если они только ширма? Что, если это игра? Жалкие блики, скрывающие заурядность и тривиальность? Неужели мне не надо, в конце концов, быть любимым?

И как же ненавистно мне было все! Как же ненавистно, что я будто и не хотел от нее любви — я желал холодного сердца, ее переменчивого тела и, кажется, более всего — загадки. Загадка была приметой женственности Веры, ее сутью. Я испытывал изматывающую потребность в ее разгадывании.

Разве не думал я, что Вера нарушила клятву молчания и посвятила отчима в то, чем я владею? Разве я не отдавал себе отчет в том, что меня могут убить за документы, доставшиеся от Абдурахмановича? И разве не странно любоваться тем, как неопределенна в постижении моя избранница в момент, когда жизнь моя, возможно, висит на волоске и причина этому — Вера?

Так какая ты, Вера?

Когда я начинал думать о ней, о том, что я вам так о ней и не рассказал, я попадал во власть художественности. Какими бы эпитетами я не наделял образ возлюбленной, все они — больше обо мне, чем о ней. Увы, в них нет ни грамма Веры!

Я в полном отчаянии — не могу передать ее образ. Рисуя его, я талдоню о себе.

Поэтому пока придется довольствоваться объяснением, что я люблю Веру потому, что сам не знаю, кто она. Люблю ее еще больше, когда стою над обрывом и гляжу в пропасть. И кажется мне, что только она одна меня может спасти.

Меня мучила разлука с Верой. Но мне порой удавалось отвлечься от этих мук благодаря погружению в соловецкую атмосферу. Я чувствовал двойственную природу Соловков, которые как будто существовали на двух крайних полюсах, в метафизических противоположностях, и от этого человек, живущий здесь, хотел он этого или нет, катался туда-сюда по стержню и центрировался.

Мои страдания немного ослабляли и перемены воздушно-световой среды над морем. Особенно поздними вечерами, когда всё как будто тайно венчалось, когда царила уже не форма, а цвет. Серый мир, оттенки которого различались по степени прозрачности и по тяготению к холодному или белесо-теплому, воспринимался мной как-то алгебраически, словно сидел я не на берегу Белого моря, а над школьным чертежом. Словно мог я вырезать и вычитать — вырезать Анзор, но оставить Заяцкий, чуть-чуть перетасовать архипелаг. Но Веру я не хотел вычитать даже сейчас. Я и сейчас был счастлив любить. Счастлив тем ценностям и тем материям, что приоткрывались мне через несчастье этой любви. Но мне хотелось уменьшить страдание. Снизить его накал.

Помимо этого, терзала полная неясность дальнейшего пути.

И я решил, что нужно найти информацию. Процесс поиска частично отвлекал от любовной истомы. Часов по пятнадцать в сутки я читал те или иные исследования: экономистов и экологов, футурологов и медиков, глобалистов и антиглобалистов, демографов, социологов, разведчиков. Я составлял новую картину мира, естественной частью которого была информация из папки, переданная Абдурахмановичем. Я снял деревянный домик неподалеку от монастыря и отвлекался только на то, чтобы погулять вокруг него и побродить по берегу Белого моря. Раз в неделю брал катер до Большого Заяцкого острова, чтобы пройти по каменному лабиринту. Движение по нему помогало мне переварить полученные знания.

Глава 5

Через месяц, наверное, у меня состоялась любопытная встреча с игуменом. Мы с ним столкнулись у причала. Поздоровавшись, он предложил пройтись до Секирной.

— Утихли ваши войны? — спросил он и пожурил, что ни у него, ни на службах меня не видел.

Я до сих пор размышляю о той жажде исповеди, которая вдруг пробудилась внутри. Это был пожар, а не потребность. Я объяснял это тем, что месяц жил в одиночестве, ни с кем не общаясь, под грузом зловещей папки и разлуки с Верой. Поэтому сдерживал порыв к тотальной, если можно так выразиться, исповеди. Но откровенно сказал игумену о тех причинах, что меня сдерживали. В частности, о том, что Бога я обретаю только в отрицаниях, а не в утверждениях; что прошел долгий мультирелигиозно-эзотерический путь; что чувствую свою причастность к секте нью-эйдж, которой выгодно установление единой культурной среды для манипуляции массами и народами. На этом я перетек к картине мира, которая у меня формировалась последний месяц, и тем небезынтересным исследованиям, что успел прочесть.

— Мне кажется, что обычный человек не видит мировых проблем. Он воспринимает жизнь только в каком-то одном направлении. Например, экономическом или культурном. Например, видит то, как Всемирный банк сажает развивающие страны на иглу кредита, выкачивает последнее и превращает в должников и бедняков. Однако разве обыватель размышляет над этим всерьез? Человек не видит целого. Не видит транснациональную махину, управляющую этими процессами. Не постигает истинных причин уничтожения развивающихся стран. Ему неведома проблема перенаселения планеты. Он не поверит, что элита стоит перед выбором: планета или человек.

— Но такого выбора и не существует, — ухмыльнулся игумен. — Выбор уже сделан. И разве он не очевиден?

Я был шокирован.

— Понимаете, и войны, и катаклизмы, уничтожающие человека, нужны, — продолжал игумен. — Можно назвать это злом. Но это естественная саморегуляция. Человеку всегда предоставляется возможность. Он всегда способен выбирать, откликаться осознанно, а не реагировать. Политики каждый день уверяют, как велика стала ценность человеческой жизни. Это все театр. Сейчас она ниже, чем в эпоху рабовладельческого строя. Но это и неплохо…

— Почему? — округлил глаза я.

— Ценность жизни относительна. Чем ее измерить? Только по душе, а душа вечна и безусловно свободна, — ответил он.

— Но я, святой отец, все-таки не пойму вашу позицию. Вы не осуждаете тех, кто мог бы, допустим, принять план для изничтожения множества людей, дабы предотвратить катаклизм? Вы их поддерживаете?

— Я их не поддерживаю и не осуждаю. Таков порядок вещей.

— А если бы вы входили в эту элиту, имеющую рычаги для реализации таких планов, вы бы как поступили?

— Я бы поступил точно так, как поступает элита, — ответил он и, увидев мое вытянутое лицо, добавил: — Потому что, будучи ее членом, я был бы уже другим, а не собой.

— Но я что-то не пойму, — тер я лоб. — Разве это добро — изничтожить часть населения планеты, держать часть ее в бедности, дабы жила узкая прослойка?

— Ценности за жизнью земной я не наблюдаю. Я думаю, что это не добро и не зло. Это просто закон, который работал во все эпохи и времена. Гордыня современного человека проявляется в его убеждении, что он перестал быть рабом, что жизнь его ценна, что он превзошел в своих возможностях и знаниях людей, живших до него. На самом деле, и человек, и его жизнь остаются такими, какими были прежде. Жизнь человека как не стоила ни гроша, так и не стоит. Как был человек рабом, так по-прежнему раб. Над ним всегда есть господин, которого заботят только собственные интересы и ресурсы. Плохо это или хорошо? Если плохо, то, значит, плох весь мир? Ведь мир всегда был таким. И в то же время даже в этой извечной ситуации у человека есть свобода выбора. Внутренне он всегда свободен. Внутренне он всегда может обожиться — стать подобным Богу.