Голодный прилив - Гош Амитав

— Ты хочешь сказать, — перебил Канаи, — что ты увидела…

Но прежде, чем он успел произнести слово бах, тигр, девочка закрыла ему рот ладонью:

— Не произноси этого слова, сказать его — значит призвать.

Зверь скрывался среди деревьев, растущих вдоль берега, и, судя по тому, куда он двигался, следил за лодкой, плывущей по реке. При первом же крике Кушум мать и многие другие выбежали на дамбу. Но отец, которому и предназначался предупреждающий крик Кушум, не расслышал его из-за ветра, дувшего в другую сторону.

За несколько минут на дамбе собралось множество людей, и все они видели то же, что и Кушум, — зверь выслеживал ее отца. Мужчины помчались сталкивать лодки в воду, пока женщины кричали, колотили в сковородки и горшки, производя как можно больше шума. Но все без толку, потому что ветер дул им в лицо, ни звука не доносилось до человека на другом берегу. Хищник тоже находился с наветренной стороны от жертвы, и все видели, как поблескивает его шерсть, по мере того как зверь подбирался все ближе. Из-за собственного очень характерного запаха тигр умел ловко справляться с ветром и понимал, что люди на другом берегу бессильны против его порывов. Так велика была его уверенность, что на последнем отрезке зверь вышел из укрытия и потрусил по берегу, на виду у всех. Нацелившись на добычу, он больше не заботился о скрытности, и это само по себе было поразительное зрелище, почти беспрецедентное, поскольку большие кошки страны приливов были подобны призракам, никогда не обнаруживая своего присутствия, разве что следами, звуками и запахами. Их так редко видели, что, как говорили, лицезреть тигра это все равно что умереть, — и в самом деле это зрелище заставило нескольких женщин упасть в обморок.

А Кушум рухнула на колени и принялась шептать: «Помоги, Мать Милосердия, о Бон Биби, спаси моего отца». Она закрыла глаза, поэтому не видела финала, но все слышала. Из-за ветра звуки, сопровождавшие кончину, разносились над водой с невероятной четкостью: Кушум слышала рев, от которого застыл на месте ее отец; слышала его крик о помощи — ба́чао! [51] Слышала, как хрустнули кости, когда зверь ударил лапой по его шее; слышала треск мангровых зарослей, когда хищник поволок тело в лес.

И все это время она, не останавливаясь, повторяла имя Бон Биби.

На ноги ее поднял Хорен.

— Бон Биби услышала тебя, — сказал он. — Иногда это означает, что она решает призвать тех, кто дорог ей. Люди вроде твоего отца, ба́улы [52], они всегда уходят первыми.

Тело Кушум сжалось, пока она рассказывала эту историю, она сникла, прижавшись к плечу Канаи, он чувствовал ее волосы на своей коже. Рассказ вызвал в нем бурю эмоций, которые стиснули горло. Он хотел сжать ее в объятиях, укрыть от горя, хотел утереть ее слезы, хотел, чтобы его тело стало заслоном между нею и остальным миром. Это было самое сильное физическое ощущение из всех, что он испытывал в жизни, эта потребность укрыть, защитить, телесно выразить свое сочувствие. Он коснулся ее глаз губами, и нежность и тепло были такими, что он не мог остановиться: он обнял ее, привлек к себе, прижался головой к ее голове.

Внезапно они услышали топот бегущих ног, взбегающих по тиковой лестнице бунгало Гамильтона.

— Кушум! Кушум! — звал ее Хорен хриплым шепотом.

— Да, я здесь. — Кушум встала.

Перед ними возник запыхавшийся Хорен.

— Кушум, нам нужно идти. Я видел Дилипа — он здесь со своими людьми, ищет тебя. Тебе тут небезопасно. Нужно бежать.

Хорен присел на корточки перед Канаи и наставил палец прямо ему в лицо.

— А что до тебя, малыш, — если ты кому-нибудь расскажешь, куда она ушла или с кем, ты тоже не будешь в безопасности. Понял?

Не дожидаясь ответа, он схватил Кушум за руку и побежал с ней прочь.

Это был последний раз, когда Канаи видел Кушум. На следующий день Нирмол объявил мальчику, что его ссылка закончилась и его забирают обратно в Калькутту.

Хотя луна была всего лишь в третьей четверти, ее сияние на поверхности реки было таким ярким, что казалось, будто вода светится изнутри. Ночь была прохладной, но безветренной, и ни звука не доносилось с берега. Сонно ворочаясь на неудобном ложе, Пия поправила сари, служившее ей подушкой, и обнаружила, что голова ее лежит на деревянном носу лодки. Внезапно сон прервал какой-то непрекращающийся скребущий, царапающий звук, он вибрировал в деревяшках, просачиваясь откуда-то снизу. Пии понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что этот шум исходит от живого груза — в трюме возились крабы. Она слышала постукивание их панцирей, цокот клешней, шорох листьев и веток, как если бы вдруг стала великаном, прислушивающимся к суете подземного города.

Лодка качнулась, словно под чьим-то весом, и, глянув назад, Пия увидела Фокира, который сидел по центру суденышка, набросив на плечи одеяло, как плащ-палатку. Пия думала, что он спит под навесом, но, судя по каменной неподвижности тела, сидел он там уже давно. Фокир, должно быть, почувствовал ее взгляд, потому что повернулся в ее сторону и, увидев, что она проснулась, улыбнулся одновременно виновато и самоиронично.

Пии стало тепло при мысли, что он сидит тут, охраняя ее сон и сон Тутула. Она вспомнила, как его рука коснулась ее в воде и как яростно она начала отбиваться, пока не сообразила, что это не хищник ее схватил, а человек, которому можно доверять, который не причинит ей вреда. Вспоминая все это, Пия с удивлением подумала, что прошло всего несколько часов с того момента, как она упала в реку. Воспоминания вызвали дрожь, она закрыла глаза, и будто вода вновь сомкнулась вокруг нее, она вновь оказалась в тех текучих мерцающих глубинах, где солнечный свет не имел направления и невозможно было понять, где верх, а где низ.

Пия почувствовала, что лодка под ней колышется, и поняла, что это она сама дрожит. Попыталась успокоиться, глубоко вдыхая, но тут ощутила твердое прохладное прикосновение к плечу, и это тоже странным образом напомнило о падении, потому что она знала — это Фокир. Открыв глаза, встретила его встревоженный взгляд и попыталась выдавить улыбку, но получилась лишь гримаса, поскольку тело ее продолжало конвульсивно содрогаться. Она чувствовала, как нарастает тревога Фокира, потому положила свою ладонь на его, он крепко сжал ее руку и вытянулся рядом. Его крепкий соленый, пропитанный солнцем запах ударил ей в ноздри, а сквозь разделявшее их одеяло она ощущала, какие острые у него ребра. Его тело словно прогревало укрывавшую ее ткань, рассеивая холодное вязкое ощущение, охватившее ее. Когда дрожь утихла, она резко села, смущенная. Он тут же отстранился, и Пия поняла, что он смущен не меньше. Пия хотела придумать, как бы дать ему понять, что все в порядке, все правильно, никакой ошибки, ничего дурного не случилось, но смогла лишь шумно откашляться и поблагодарить. А потом, к счастью, словно спасая ее от неловкой ситуации, Тутул вскрикнул во сне. И Фокир тут же метнулся успокаивать сына.

Пия опустила голову на скомканное сари, служившее ей подушкой, и ей почудилось, что в складках ткани она чует присутствие хозяйки одежды, как если бы эта женщина внезапно материализовалась на лодке. Пия рада была думать, что могла бы сказать ей то же самое, что Фокиру, — что ничего дурного не случилось, ровным счетом ничего не произошло.

А что вообще могло случиться? Хотя ей мало что было известно о Фокире, она знала, что у него есть ребенок и что он женат. Для нее же самой ничто не могло быть более неуместным, чем мысль о личных отношениях. Она была в экспедиции, в полевых условиях, — именно исключение личных связей превращало это место в рабочее, и граница между ними была отмечена табу, которое она не могла нарушить, разве что рискуя предать свое призвание.