Праведные убийцы - Шульце Инго

Под окном, прислоненные к стене, лежали два сложенных шезлонга с выцветшими красными и синими полосками.

— Кирнич был молодым человеком, который погиб здесь много лет тому назад. — Паулини начал отходить. — Его смерть так и осталась нераскрытой. Всё, что мы знаем, лишь слухи. Ничего не изменилось и по сей день — одна полуправда преследует другую.

Комиссары последовали за ним и заглянули в образованные из книжных полок расщелины, расходившиеся под прямым углом.

Младший попросил разрешения отодвинуть от стола с двумя мониторами единственный доступный стул. Он пододвинул его коллеге, а из-под стола, заваленного конвертами, коробками, клейкой лентой и прочими почтовыми принадлежностями, достал табуретку. Паулини опустился в старое кожаное кресло и наблюдал, как двое мужчин напротив усаживаются поудобнее.

— Впечатляюще, ваша коллекция, — младший улыбнулся. — Правда впечатляюще.

Паулини, положив локти на подлокотники, сделал жест благодарности, сопроводив его коротким кивком.

— Вы, полагаю, прибыли сюда не для того, чтобы сделать мне комплимент. Это касается кого-то из моих клиентов?

— Как давно вы ведете свою деятельность в Зонненхайне? — спросил старший.

Паулини закинул ногу на ногу, кончики его пальцев соединились, образовав над грудью форму крыши.

— Вы отказываетесь отвечать на вопрос?

— Ну, что я могу поделать, раз вопросы задаете здесь вы. Переехал я сюда со всем имуществом anno domini 2002, в ноябре, но тогда здесь была стройплощадка, могу показать фотографии. Возможность полноценно заниматься работой появилась у меня только летом 2003 года, того самого жаркого лета, которое вы, возможно, помните. Очередное открытие «Магазина антикварной книги Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини», — он улыбнулся и указал на себя, — состоялось первого июля 2003 года. Зарегистрирован ИНН 525…

— Как подробно…

— Мне скрывать нечего. Как видите, у меня в распоряжении клозет, умывальник с теплой и холодной водой. И это, собственно, всё. Раньше я еще владел двумя раскладушками — производство ГДР. Однако они уже покинули сей бренный мир. Умолчал я еще об электрической плитке, спагетти или глазунье, а еще о холодильнике, который как раз стоит напротив, двух съемных комнатах — одна для моего отпрыска Юлиана, вторая для меня. Комнаты можете осмотреть! Вы удивитесь, как живут такие, как мы, а именно как живет человек, посвятивший жизнь литературе, в моем случае — немецкой культуре, или, как сейчас принято говорить, — национальной…

— Ваш сын? Он…

— И еще кое-что, пардон, перебью. Я не владею автомобилем. Никогда не посещал автошколу. Заводить машину и управлять ею — это слишком для меня в плане техники. Я не жалею. Но если одним прекрасным днем закроется продуктовая лавка там впереди — а я вам скажу, эта дама не получает никакой прибыли с колбасных консервов, вестфальского черного хлеба, хлеба для тостов и гомогенизированного молока — это чистый альтруизм с ее стороны… Из местных стариков многим давно пора в могилу, да и я уже не молод. Но мы и есть покупатели. Мы ими и останемся. А если наша лавочка завтра или со временем закроется, мне придется передвигаться на велосипеде, чтобы добраться до Зебнитца или Бад Шандау — насколько позволят силы…

— Господин Паулини! — перебил старший. — Ваш сын проживает у вас. Как давно?

Паулини надул щеки и медленно выпустил воздух.

— Как давно, как давно… Это зависит от того, как вы предпочитаете вести отсчет. По сути, он всегда жил со мной, у меня, мы договорились о совместном праве опеки. Вот только ситуация осложнилась. Я не мог его забрать, и Виола, эта змея, она как раз собирается открыть третий салон, третье золотое дно, какая-то парикмахерша. Деньги меня не интересуют, хотя нет, не так, деньги мне нужны — на книги, сегодня первые издания…

— Господин Паулини, как давно ваш сын проживает…

— Всё по порядку. Виола, бывшая сотрудница Штази, владеет уже третьим салоном. И что самое возмутительное — богатые дамы желают, чтобы их стригла исключительно владелица. Это как лечение у главврача, понимаете? Она бегает от салона к салону, тут — эта мадам, там — другая, и все только под ее нож — что я такое говорю! Ножницы, можно даже сказать, под колпак, вы наверняка знаете сушильные аппараты-колпаки?

Комиссары не подали вида.

— Подлость не в деньгах, пусть вкалывает на здоровье. Но она могла делать, что хочет. А чего хочет такой человек, как Виола? Сплетничать целый божий день, целый божий день слушать сплетни и сплетничать. А раз ей можно так много сплетничать — полагаю, моя бывшая жена и мать моего сына пошла в Министерство государственной безопасности, поскольку это была ее страсть, сплетничать, такие, как она, годятся в любую секретную службу, и кто знает — в общем, поэтому я должен молчать, вот как я считаю. Понимаете? Так было всегда, с незапамятных времен: одни должны молчать, чтобы другие могли сплетничать, это эмпирические данные, уверяю.

— Вы ответите на наш вопрос, господин Паулини?

Паулини ударил костяшками пальцев.

— Иногда Виола привозила его ко мне. В большинстве случаев забирала и привозила его Лиза. С тех пор как Юлиан стал совершеннолетним, тут было его первое место жительства. У него здесь больше друзей, чем в Дрездене. А его мать не существует как мать. Поэтому он перебрался сюда.

— Как бы вы описали ваши отношения с сыном? Вы могли бы перестать это делать?

Паулини вопросительно на него посмотрел. Какое-то время в комнате раздавался лишь стук его костяшек. Затем он развел пальцы и снова сложил их перед грудью.

— Я хотел бы иметь больше детей. Но я не нашел подходящую женщину. Юлиан, он особенный парень, внимательный, очень внимательный, но не ко всем. И не всегда. Но на него можно рассчитывать. В наше время важно иметь кого-то, на кого можно положиться. У вас нет вопросов? — обратился Паулини к младшему, который всё это время сидел с высоко поднятыми бровями.

— Ваши отношения с сыном?

— Весьма хорошие, раз уж я обязан ответить. Что он, собственно, натворил? Когда один оступается, другие тут же перекладывают на него вину за то, что сами же сотворили. Так уж заведено.

— Вам же будет проще, если вы будете отвечать только на мои вопросы.

Главный комиссар снял очки, сначала вытер пот с одной ноздри большим пальцем правой руки, которой держал очки, затем пальцами левой руки — с другой и снова надел их.

— Знаете ли вы, где был ваш сын двадцатого апреля, это была пятница, около трех недель назад?

— Он был здесь, у меня.

Младший посмотрел на коллегу, но тот глядел в пол, будто выискивая следы капель пота. Первый жаркий день года явно застал его врасплох.

— Вы знаете наверняка, даже календарь не проверите?

Паулини засмеялся.

— К чему календарь? Я здесь каждый день. Иногда мне нужно в Зебнитц, раз или два в месяц. Но вы имеете в виду вечер, я прав? По вечерам я всегда здесь. По ночам тоже, если вас это успокоит.

— А ваш сын? — спросил старший, глядя на него поверх очков.

— Я уже сказал. Конечно же, Юлиан был здесь. Юлиан, как и я, всегда здесь. Нас нигде больше и не ждут. Думаете, я смог бы платить аренду в Дрездене или Лейпциге? Мы становимся незаметными. По вечерам Юлиан сидит за компьютером. Чем ему еще заниматься? Сейчас еще ладно, но зимой? Ошиваться по подворотням? В трактире сидеть? Трактиры превратились в рестораны, это уже неподъемно для таких, как мы. Там уже не выпьешь просто так пива. Думаете, у молодых людей денег много?

— Когда он вернулся домой двадцатого апреля?

— С наступлением темноты.

— Во сколько?

— Как стемнело. Три недели назад темнело где-то в восемь. На его велосипеде не работает фонарь, он должен был вернуться засветло. Он немного ленив, соглашусь. Фонарь я ему не ремонтирую, этим он уже должен заниматься сам.

— Двадцатого апреля его видели в Бад Шандау после двадцати двух часов. Там уже было темно.

— Возникло недоразумение. Он был здесь. Не будь он здесь, я знал бы.