Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан

Тебя так и тянет шмякнуть Стэнли по толстой лысой башке: тебе захотелось этого, едва ты увидел, как он со своим нарочитым кембриджским акцентом выступает в парламенте. С тобой он всегда держался в высшей степени вежливо, хотя вежливость служит ему оружием, как и всякому англичанину. Стэнли отправляет Ранчагоду на улицу, Эльза идет следом за всеми в гостиную, где никто никогда не сидит.

В обычной ситуации твоя амма предложила бы всем цейлонский чай и прохладительные напитки. Но сейчас ей явно не хочется никого ублажать. В руке у нее конверт от твоего дады — единственное его письмо, которое ты открыл. Ты не хочешь, чтобы она прочитала его, но не знаешь, как этому помешать.

ДД и Джаки ставят обувную коробку на журнальный столик, все обступают ее, точно музейную витрину. Коробка белая, черным и красным фломастером на ней написаны названия карт: туз бубен, король треф, дама пик, валет и десятка червей.

— Содержимое этой коробки — собственность КНФПСТМ! — восклицает Эльза, указывая на коробку, где некогда лежала пара коричневых сандалий из Мадраса.

Джаки берет в руки коробку, открывает крышку. Ты висишь над нею, глядишь на конверты, каждый помечен названием карты. Перед твоими глазами — хоть у тебя уже нет глаз — мелькают картины. Воспоминания о снимках — ты не помнишь, как их сделал, — и о вещах, которые не можешь забыть. Ты не подносишь к глазам камеру, что висит на твоей шее, страшась увидеть то, что она покажет тебе.

— Ничего. Не. Открывайте, — говорит Стэнли Д. — Это не ваше.

— Неправда, сэр, — возражает Эльза. — Маали сказал мне, что наши снимки лежат у него в коробке под кроватью. Вот коробка, вот кровать. Мой двоюродный брат заказал Маали снимки. Я выкупила оригинальные негативы. Это наше.

— А это чучело откуда взялось? — Стэнли указывает на вошедшего Ранчагоду.

— Сэр, Сайрил Виджератне, министр юстиции, мой начальник. — Долговязый Ранчагода выпрямляется во весь рост.

— Да что вы, — парирует папа ДД. — Так почему бы мне не позвонить ему. Пусть он во всем разберется.

Заместитель суперинтенданта Ранчагода даже не морщится, когда Стэнли ловит его на лжи. Эльза — уже без улыбки — качает головой.

— А пока что дайте сюда коробку, — велит Стэнли.

Джаки смотрит на него, вскинув брови, с таким же видом, как в тот раз, когда назвала свою тетушку глупой шлюхой. С таким же видом, как в тот раз, когда ты уговаривал ее извиниться перед начальником и попросить принять ее обратно. С таким же видом, как в тот раз, когда она призналась тебе, что знает, чем ты занимаешься с ДД, но ей плевать, лишь бы вы оба не заболели СПИДом.

Она переводит взгляд со Стэнли на Эльзу и открывает коробку. Вываливает пять конвертов на столик, рассыпав стрит.

После вечеринки

О коробке под кроватью ты рассказал им после очередной вечеринки в центре искусств. Джаки, ДД и некоему дядюшке по имени Кларанта де Мел. Все трое были пьяны, ты и не думал, что они запомнят.

ДД терпеть не мог, когда после вечеринки в клубе гости перебирались к вам домой, пепельницы полнились окурками, всюду виднелись лужицы спиртного, и сделанные тобой снимки отправлялись в коробку. Он дулся, тайком уходил к себе, а если вы слишком шумели, колотил в стену.

— Ты же не позовешь этих идиотов опять к нам домой, правда?

— Джаки хочет.

Обычно вы собирались на террасе с видом на Голл-Фейс-Грин, или на балконе, смотревшем на парковку отеля «Тадж». Гостиная была огромная, в ней хватало мягких поверхностей припарковать всех пьяных бездельников из столичной тусовки. Сена прав. Маали Алмейда не просто ходил на вечеринки в седьмом районе Коломбо, он их закатывал.

Рядом с вашей квартирой было три ночных клуба: «2000», «Тема» и «Синий», — так что все, с кем отплясывала Джаки, в конце концов попадали к вам домой. Развалясь на подушках, гости пьянели от эспрессо из кофемашины ДД, от кассет из огромного магнитофона ДД, от бухла, украденного у папы ДД. А ДД лежал в кровати ДД и думал мысли ДД.

Молодняк, недавно окончивший Международную школу, сидел у вас, пил водку и ныл, что приходится управлять родительскими фирмами. Театральные тусовщики курили дурь, жаловались на театральных тусовщиков, после чего трахались с театральными тусовщиками. Компания экспатов любовалась с балкона силуэтами кокосовых пальм на фоне океана и лирически восторгалась красотами Шри-Ланки.

Она и правда красива. Когда ветер просвистывал ваш балкон, унося и смех, и табачный дым, было нетрудно забыть, что в одной автобусной остановке отсюда идет страшная война. Над вашим балконом пели звезды, огни Коломбо, желтые и зеленые. Дороги молчали, океан мурлыкал. Коломбо кутался в защитное одеяло, которого мы не заслужили.

В тот вечер, что тебе помнился, прошел конкурс «Мисс карьеристка — 1989». Твой друг Кларанта де Мел, куратор галереи имени Лайонела Вендта, был одним из членов жюри и раздал бесплатные билеты своим любимым неудачникам, хотя и не все это оценили.

— Только в Ланке проводят конкурсы красоты и крикетные матчи, когда страна в огне, — сказала Джаки, потчуя наших гостей водкой Стэнли.

На балконе обнималась парочка лет двадцати, не больше: девице в наследство досталось кафе, парнишку прочили в управляющие банком. На кухне чаеторговец спорил о политике с радиоведущим. Незнакомцы, лежавшие на подушках, передавали друг другу косяки, в ступке для чили толкли в порошок таблетки.

Рядом с тобой и Джаки плюхнулась тучная женщина в широком платье и щекастый парнишка в боа из перьев. Они насыпали вам в бокалы растолченную в прах таблетку и обратились к Кларанте, точно к королю:

— Дядя Клара, вы замечательно выглядите, как всегда, — сказал парнишка, кланяясь, будто дворецкий. — Прекрасная речь.

— Гм. — Женщина уставилась на задравшуюся юбку Джаки.

— У вас очень, очень знакомый вид.

Дядя Кларанта держался любезно, даже когда уставал. А это шествие кукол в бикини и в деловых костюмах, должно быть, наскучило жюри не меньше, чем зрителям. Тем более что Кларанта был в два раз гомосексуальнее тебя и в десять раз скрытнее.

— Я Радика Фернандо, — сказала женщина. — Я ведущая новостей на канале «Рупавахини». А это мой жених Бувенека.

— Вы, кажется, сын министра Сайрила Виджератне?

Парнишка в боа зарделся.

— Он мой дядя. Я не интересуюсь политикой.

Парнишка глядит на тебя, словно спрашивает разрешения улыбнуться. Напиток встал комом у тебя в горле, у отрыжки такой привкус, будто тебя отравили. Ты киваешь.

— Посмотрите на этот пузырь. Вечеринки, конкурсы красоты, в то время как наши солдаты гибнут.

Радика Фернандо приходила выступить с речью и сейчас говорит поставленным дикторским голосом.

— В пузырях нет ничего дурного, детка. — Бувенека поднимает бокал шампанского. — Что еще делать в комендантский час?

Радика произносит монолог, ты с трудом следишь за ее словами, сначала она критикует речь Кларанты (он пророчил светлое будущее молодым карьеристкам Шри-Ланки).

— Трудно представить светлое будущее, когда в этой стране каждый год четыре тысячи женщин становятся жертвами изнасилований. Многих насилуют родственники!

Кларанта ускользнул, как всегда, когда назревает ссора. Джаки подается вперед.

— А чем вы еще занимаетесь, кроме того, что читаете новости по телевизору?

Радика заливается краской, точно ждет удара.

— Я такая же лицемерка, как и вы, милочка. Голливуд прочно занял наши умы. Рок-н-ролл промыл нам мозги. Те, кто гибнет, не совсем наши, верно? Как вас зовут, красавица?

Тут до тебя доходит, что у этой Радики глюки, а когда у Бувенеки вдруг появляется множество глаз, ты понимаешь, что у тебя тоже глюки. Движение, болтовня вдруг становятся смутными и далекими. Из магнитофона вырывается нота, висит в воздухе, и неясно, чья глотка ее породила — то ли Фредди, то ли Элвиса, то ли Шейкин Стивенса. Ты откидываешься на подушки, гладишь Джаки по голове, Джаки называет телеведущей свое имя.