Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна

Он сам не заметил, как оказался на Петровке и проскользнул в арку, за которой находился тот самый, наgooglенный, шоп с неприметной вывеской. И если бы Литвинова в тот момент спросили, что именно ему здесь нужно, едва ли он смог бы сформулировать хоть что-то сколько-нибудь внятное. Небезызвестная кантовская цитатка — та самая, насчёт человека, который «по природе зол», — впрочем, не исключена, а раз так… раз так, Литвинов жаждал невольно опровержения этого самого зла, и не важно, что искать «противоядие», пусть, опять же, неосознанно, пришлось в девиантном, с точки зрения нормальных — назовём сей подвид так — людей, магазине, где киноклассика мирно соседствовала с латексом, что никого из посетителей, разумеется, не смущало (да их и было-то…) Грубо сколоченный парень, внимательно изучающий ретро-подборку дисков, печальная короткошёрстная девица, листающая журнал, непонятного пола субъект, рассматривающий длинный радужный шарф — вот, собственно, и вся «публика-дура», не считая продавцов — скорее М, нежели Ж: Литвинов сразу не разобрал.

Пробежавшись по названиям, он взял первую попавшуюся энциклопедию, со страниц которой все они — Зевс и Ганимед, Будда и Ананда, Давид и Ионафан, — казалось, уверяли его в том, будто в чувстве к В. нет никакого подвоха: dielie beißt mein führer [50], ок, ок, а уж если верить, опять же, г-ну Кинзи, сорок восемь процентов М-особей хотя бы однажды имели [бес]подобный контакт, причём тридцать семь — с оргазмом. Ж-особи вели себя более вяло — всего двадцать восемь процентов; впрочем, самки не интересовали Литвинова с того самого момента, когда он принял решение развестись, а экс-0.5 стал полушутя-полусерьёзно называть «мать моей дочери», и иже с ней и серийной её — раз-развод, два-развод — моногамией.

Положив на кассу томик Френсиса Мондимора, стихи Руми да три диска — «Закон желания» Альмодовара, «Орландо» Салли Портер и «Караваджо» Джармена, — Литвинов быстро расплатился и поспешил домой: да, он придёт в квартиру, отключит телефоны и будет д у м а т ь. Думать, думать, чёрт дери: а что остаётся?.. Драмка расколотого субъекта!

To think [θɪŋk] — неопредёленная форма глагола.

«We didn’t think we’d have any trouble! You’ve got another think coming». [51]

Когда всё началось? Сомнения — поставим здесь воображаемые скобки — в полоролевой адекватности, и тут же: «Хочешь поговорить об этом?»

Нет-нет…

Не-е-е-ет!!

Да нет же, ей-богу, не здесь и не сейчас.

Не надо, прошу вас.

Не надо выносить мой мозг!..

Да оставьте же, наконец, меня в покое!..

Вы.

Вы все.

И вы тоже…

Во-он!!

Он был самым обычным долюбленным ребёнком: нормальным, едва ли не «таким как все». Типичным. Не числилось за Литвиновым и странностей — к женской одежде слабостей не питал, с девчонками не водился, дрался отменно, в отличие от В. (ему, бедняге, не повезло ни с мамашей — синечулочной невротичкой, ни с отцом — аутичным садистом, единственной формой диалога с которым мог быть ремень). «А вот если б мы жили во времена папы Григория Третьего, — сказал однажды В., — нам бы установили ЗА ЭТО годичное покаяние, а тётки обошлись бы всего ста шестьюдесятью днями… Дискриминация: ты не находишь?..» Литвинов застопорился с ответом — единственное, в чём он был тогда абсолютно уверен, так это в том, что некоторые их с В. телесные эманации волшебным образом синхронизированы — частота сердцебиений и температура тела, во всяком случае, точно; про пиковый уровень тестостерона не будем — во всяком случае, не на этих страницах. А может, это любовь, подумал впервые Литвинов, и сжал виски так, что костяшки его пальцев побелели.

В Иране, читал он купленную в наgooglенном магазине книжицу, ежегодно казнят «за это» двести человек. Смертная казнь практикуется также в Афганистане, Саудовской Аравии, Судане, Маврикии, Мавритании и Йемене; Пакистан и Гайана обходятся тюрьмой. Что происходило в Империи, Литвинов тоже знал, и не понаслышке, как знал и то, что становится самим собой — по-настоящему собой — лишь рядом с В., которого так же, как и Литвинова, нисколько не занимали принятые в community — чего-чего? — ролевые игры а-ля passiv/activ. Он просто хотел чувствовать, разговаривать, быть с ним, а уж каким способом проделывалось бы это самое б ы т ь, докладывать никому не собирался. В конце концов, дело вовсе не в количестве и, если угодно, «стандартизации» (на всё-то бы этим — да ярлычок!) коитусов — кстати, в чём повинен перед людьми половой акт? [52] — всё дело, на самом-то деле, в кактусах, да-да, так бывает: хоть плачь, хоть смейся после л о п а т а.

Литвинов хорошо помнил день, когда В., явившийся на повторный приём (осталось поставить пломбу на верхней шестёрке — нормальный средний кариес, стандартный, будь он неладен), вошёл в кабинет с огромадным цветущим кактусом, чем вызвал лёгкий шок некрасивой молодящейся медсестры и его, док’а, сдержанное удивление: он, Литвинов, был док’ом В., подумать только! Док’ом, женить на себе которого стремилась едва ли не каждая третья пациентка… Сто-оп, а дальше так — потому что т а к тоже бывает, и не только в кино не для всех: «Знаете, когда впервые появилось слово “интимность”? — спросил В. Литвинова, устраиваясь в кресле. — Во Франции, в семнадцатом веке: на днях буквально узнал… Странно! Получается, до этого интимности не было… А вот ведь вы, док, наверняка знаете в ней толк… — Литвинов неожиданно громко сглотнул. — Лечение зубов — дело куда более интимное, чем даже поцелуй. Интимнейшее, я бы сказал. Полное оголение, сделка с тайной, если угодно. Сделка — потому как за деньги; ну а своеобразное проникновение врача в больного — проникновение по обыкновению в незнакомца — пародия на “индустрию порока”… Оральный секс с использованием посторонних предметов. И ведь чего только у вас нет! — В. небрежно указал на инструменты Литвинова. — В некотором смысле стоматологическую кухню можно причислить к такой разновидности перверзий как БДСМ-light [53]: врач хотя бы иногда получает удовольствие от своей, причиняющей неизбежную боль, работы (ок, ок: знает о страхе больного даже под анестезией), ну а пациент… Бог с ним, с пациентом. А вот вы, интересно… Ведь вы же получаете удовольствие от собственных действий, док?.. Ну, признайтесь — не стали бы вы иначе всю жизнь ковыряться в чьих-то гнилых зубах? Что-то ведь заставляет вас делать это тридцать часов в неделю на протяжении, как минимум, двадцати лет? Что именно, док? Простите за дурацкую шутку, смахивающую на допрос… Это всё от страха. Но дам-стоматологов боюсь куда больше…» — В. как-то вымученно улыбнулся, а Литвинов закашлял: «Почему?» — «Они не умеют… точнее, умеют плохо… В них нет главного… Самого главного! Да и как верить женщинам? Лживые, в большинстве своём циничные создания, стремящиеся обменять вагину на то, что называется социальной защищённостью… Своего рода путаны… Не все, конечно, не все, — но подавляющее большинство — увы… Я знаю, о чём говорю…» — обернувшись на медсестру, В. замолчал, а та, не сумев до конца перевести с русского на русский, пошленько, с жирком, фыркнула.

Зуб, зуб — «У меня в сердце зуб болит. О, люди без зуба в душе!» [54] — сейчас он, Литвинов, должен поставить пломбу: стандартную светоотверждаемую пломбу, да, и дрожь в руках неуместна, более чем неуместна — пожалуй, следует подождать. Остыть немного. Да-да, техника безопасности — особенно в таком тонком деле — ещё никому не вредила! И тут же, вихрем: сказать ему, что лечение начнется через несколько минут? Что он, Литвинов, должен ещё кое-что сделать, прежде чем перейти к операции?.. (Спокойствие, ха, только спокойствие, м а л ы ш!..) Сделать, разумеется, для него. А для кого же? Ведь он — пациент, а врач обязан делать всё, абсолютно всё для облегчения его страданий… Ужели слово найдено? О б я з а н. Палочка-выручалочка, соломинка-былинка, не дай сорваться — однако и каша сегодня у него в голове!.. Неужто вот так, средь бела дня, и впрямь с н о с и т б а ш н ю?.. Справившись кое-как с дрожью, Литвинов подошёл к В., чтобы исполнить привычное — и вместе с тем уникальное, сродни ювелирному — solo: откройте рот, не бойтесь, укол безболезненный, та-ак, хорошо, посидите несколько минут, та-ак, рот можете закрыть, ну как, немеет? хорошо, etc. Да где ж этот раббердам, почему не на месте? Марина, куда всё исчезает?.. Тонкий лист латексной резины, надевающийся на зуб, очень-очень тонкий-тонкий лист-лист… Литвинов покачал головой, подвинул слюноотсос и вдруг увидел, что раббердамы смотрят на него в упор, как, впрочем, и медсестра — едва не чертыхнувшись, он ловко надел один из них на зуб В., поставил кламмер [55] и… — вот оно, сухое рабочее поле! О чём, любопытно, размышляет пациент, в то время как пальцы доктора словно бы случайно касаются его губ, а то и щеки? Любопытный пациент… демон, о котором он, Литвинов, думает едва ли не ежедневно — да что там «едва ли не ежедневно»! Ежеминутно, — и потому берётся за антисептик, накладывает прокладку, протравливает подготовленную полость, вымывает фиолетовый гель и подсушивает воздухом зуб В. исключительно машинально, как, собственно, делает на автомате и тот же бондинг [56]… «Ничего не чувствуете? Не колет нигде?» — спрашивает Литвинов, а В., как и все о н и, мотает головой. В глазах, правда, прочитывается обратное — то, что у В. колет, сомнений не вызывает, впрочем… прочь, мысли, прочь, приказывает себе Литвинов, слой за слоем — раз-и, — почти нежно, заполняя полость «Спектрумом» [57]: слой за слоем, слой за слоем — раз-и, да-да, вот так, не бойся, дружище, ничего больше не бойся, даже дам-стоматологинь… раз-и, вот так, да, да, молодчина, ну, ещё чуть-чуть, ещё шире, да не дёргайся, не дёргайся, кому говорю… а тебе, кажется, нравится… неужто ошибаюсь? Неужто это мне кажется? Какой ты смешной!..