Шлюха - Аркан Нелли

Потому-то наверняка я и не выношу, когда парочки целуются, и всякий раз отворачиваюсь, говоря себе, что нет, это долго не продлится, не может долго продлиться, а если я при этом плачу иногда, то потому, что понятие пары в моей голове не укладывается, я не могу представить себе мужчину и женщину, целующихся на скамейке в парке или на вокзале, вцепившись друг в друга, словно нет ничего важнее в жизни, кроме этого штампованного изображения влюбленных, любить по-настоящему значит забыть про все остальное, это значит плевать на свидетелей вокруг, которые ничего ведь и не просили, это значит смеяться вон над той женщиной, которая плачет оттого, что осталась в одиночестве, и просто умирает, когда ей поминутно приходится переходить с одной стороны улицы на другую, нет, пары не существуют, не могут существовать, потому что всегда найдется какая-нибудь шлюха, чтобы примешать свои к их поцелуям и засесть где-нибудь в голове у мужчин, чтобы возбуждать их, всегда найдется след помады на воротничке рубашки, небрежно брошенной в корзину для грязного белья, пары не существуют, я сама так решила, я не хочу этой логики «я твоя, а ты мой», не хочу, и я перейду на другую сторону улицы столько раз, сколько потребуется, отведу глаза, отвергая все, что творится на заднем сиденье машин, и, поверьте мне, я бы кулаками разбила зеркальце заднего вида еще до того, как смогла бы там что-то увидеть.

Однако мне довольно рано дали понять, что пары любят уединяться в спальне и спать в одной постели, что они делают вдвоем всякое такое, и ходят под ручку, по воскресеньям, после обеда, когда хорошая погода, а дети уложены, что вечером отправляются в кино посмотреть фильм, склонив голову на плечо друг другу, что они должны соприкасаться какой-нибудь частью тела, что бы ни делали, из страха, что их примут за брата с сестрой, или, того хуже, за отца с дочерью, и так они выставляют напоказ свою парность в ресторане, где играют ногами под столом, и в постели, где шумно занимаются любовью, где нарочно кричат, чтобы соседи слышали, до чего им хорошо, и чтобы могли представить себе эту картину, чтобы прижались ухом к стене и закопошились рукой в штанах, чуть распустив пояс, впрочем, мои родители тоже спали в одной постели, и это мне казалось потрясающим, потому что она занимала все место в спальне, правда, хоть они и спали вместе, но взяли за привычку оставлять между собой как можно больше пространства, один справа, другая слева, мать слева, а отец справа, это была нерушимая граница между ними, широкая, будто третий человек, как бы обозначавшая, что там должен находиться кто-то, кто может возникнуть в любой миг, чтобы потребовать то, что ему причитается, чтобы вновь занять свое место между моими родителями, чувствовалось, что это место священно, они могли занимать его лишь крепко заснув, лишь когда перестает сознаваться присутствие другого, а может, они и соединялись среди ночи, в каких-то миазмах своих сновидений, один касаясь коленом ноги другого, быть может, они так и лежали бок о бок, не зная об этом, но я сомневаюсь, они бы защищали интимность своего сна вплоть до его потери, и наверняка должны были подсматривать одним глазком или вдруг просыпаться от случайного соприкосновения, с бешено колотящимся сердцем из-за того, что оказались в опасности, из-за того, что увидели смерть вблизи, хотя знали, что она на другой стороне кровати, готовая напасть при малейшем ослаблении бдительности, а потом они должны были держаться начеку до самой зари, бесшумно сидя в постели, чтобы издалека увидеть приближение врага и бежать при первом же его поползновении, а что это там рука нашаривает под подушкой, и чего надо этой беспрестанно ворочающейся голове, но с годами им, быть может, уже и не надо было держаться настороже во время сна, потому что их перемещения подчинились необходимости, экономии драгоценной жизненной энергии, которая удерживает каждого на его стороне, даже если он спит в пустоте, или почти, лицом наружу и свесив руку с постели.

Итак, было между ними это место, открывавшее мне объятия, чтобы я заполнила его собой, и если я его занимала, то, быть может, для того, чтобы удостовериться, что нет между ними никакой связи помимо меня, потому что мне надо было стать для них тем, чем они не могли быть друг для друга, стало быть, вот оно, место для меня, думала я наверняка, как ребенок верит, что может повлиять на дождь и хорошую погоду, вот место для меня или для какого-то ночного гостя, для призрака моей сестры, и так я спала в постели моих родителей годами, обосновалась там, как только смогла ходить, и лет до десяти, быть может, занимала это лишнее место в их постели, потому что надо же было взять на себя все, что их разделяло, и, слыша из своей постельки в розовый горошек, как они ложатся, всегда около десяти часов вечера, я бесшумно входила в их спальню и ложилась, совсем маленькая, между ними, лицом к отцу или к матери, чаще всего к отцу, потому что моя мать терпеть не могла видеть меня рядом с собой и прогоняла, даже не словом, а скорее неким звуком, она шикала на меня, как шикают на кошек, чтобы они не забирались на стол или не играли с комнатными цветами, стиснув зубы и собираясь перейти к шлепкам, если те не послушаются, и она, конечно, не хотела, чтобы я спала с ними, но у отца было другое мнение, она же никому не мешает, лежит себе тихонько, говорил он, она станет стеной, которая мне нужна, чтобы защититься от тебя, молчал он при этом, и если бы моя мать уже не была личинкой, она могла бы настоять на своем и вытолкнуть меня ногами с постели на пол, плюя мне в лицо, как это делают самки, когда спорят из-за самца, могла бы одним ударом когтей сделать бесполезной эту предавшую ее юность, так привлекавшую моего отца, потому что он мог ее трогать, держать на руках и кружить за ноги, не остерегаясь мебели, которая могла бы оказаться на ее пути и размозжить ей череп, наверняка он так интересовался ею, потому что она его возбуждала, потому что у него вставало от тоненьких испуганных вскрикиваний той, которая еще не научилась остерегаться чужой силы, а надо бы, потому что однажды ее вполне могут швырнуть о стену или задушить большими пальцами, да, моя мать могла сделать немало, чтобы спровадить меня от себя, во имя сохранения образа пары, раз уж сами они парой не были, могла бы, но не сделала, не сделала, хотя должна была, должна была лишить меня возможности мешать и дать мне шанс стать нормальной, жить жизнью женщины, с мужчиной, с одним, а не с тысячей, с мужчиной, который не был бы моим отцом, не хватал бы меня за волосы, заставляя менять ритм, в котором я ему сосу, она могла бы и себе дать шанс — иметь какую-то жизнь и заниматься любовью в постели, еще не занятой другой, и, кто знает, может, и я не стала бы шлюхой, но как тут проверишь, хотя, в любом случае мой отец не прикасался бы к ней, даже если бы меня там не было, даже если бы все женщины мира вдруг умерли, оставив мою мать владычествовать над желанием мужчин, я это знаю, потому что место было свободно задолго до того, как я его заняла, вот в чем драма, то, что меня убивает, поджидало меня задолго до того, как я родилась, и, видите ли, слишком поздно объяснять, что было, чего не было, слишком поздно, чтобы дать обратный ход моим размышлениям, связывающим меня с этими клиентами, которые хотят отыметь меня в задницу, потому что не могут делать этого со своей женой, в общем, которые хотят делать со мной все, чего не делают со своей женой, впрочем, я не хочу с самого начала испробовать все то, на что моя мать не имела права, эти позывы к анальному сексу, которых у моего отца к ней не было.

И потом, у кого я, собственно, должна просить прощения, тоже не знаю, у моей матери, быть может, но не уверена, как бы я добилась прощения за то, что оставила пустоту в ее чреве, которая с тех пор так и не заполнилась, и за то, что отняла у нее внимание мужчин, как могла бы я добиться прощения за то, что получила все, что она потеряла, свежее, без изъянов тело и мужчину, чтобы рассматривать это тело во всех подробностях, прикидывать его вес и заставлять летать над постелью, играя в самолет, покачивая меня, маленького ангелочка с выгнутой спинкой, на подошвах своих ног и изображая гул мотора, врум, врум, вперед-назад, вправо-влево, крепко держа в своих руках мои, совсем маленькие ручки, которые он называл лапочками, потому что в этом возрасте они еще не были настоящими руками, впрочем, ничто еще не было настоящим в этом теле, которому суждено было однажды лишиться своей свежести из-за красных пятен и укусов клиентов, спешащих кончить, еще нечего было выпячивать, потому что у меня еще не было ни запаха, ни непристойных форм зрелой женщины, я не знала ни пота, ни гормонов, ни месячных, в общем, той переполненности, которая прет отовсюду и придает лицу потасканный вид, делает фигуру неопределенной и расплывшейся, нет, ничего такого я не знала, и как могла бы я добиться прощения за то, что не была на стороне моей матери, ее постели, ее мертвого материнского убожества, и не была отшлепана за это, мне бы надо было бесшумно спрятаться под кроватью, предоставив моим родителям наверху полную свободу игнорировать друг друга, мне бы надо было с самого начала перестать быть ребенком и связать себя с этой женщиной, лишенной того, что во всю ширь показывают на календарях, заляпанных маслом и захватанных руками автомехаников, мне бы надо было поклясться ей в верности, поклясться головой всех женщин, преданных своими дочерьми, и надеть траур по тому, что имела когда-то, по бритому лобку неутомимой куклы, по твердокаменным грудям и рту, навеки открытому на всех отцов земли, и на этого отца, на моего, который еще и сегодня разглядывает меня, который по-прежнему, как ни в чем не бывало, высматривает сквозь ткань одежды очертания моих сосков, и, может, был бы не прочь, чтобы я подарила ему дочку, чтобы и она у него полетала над кроватью, протягивая к нему свои лапочки, этого отца, который сам наверняка был бы не прочь подарить мне дочку, чтобы я могла прогнать ее и позволить ему снова начать эту игру, еще на десять поколений, пока мы все не поубиваем друг друга оттого, что не узнали, и потом, в любом случае ни к чему становиться на колени перед моей матерью или кем бы то ни было, потому что прощать-то нечего, вот самое грустное, я сама всего этого хотела, и отца, и мать, нечего прощать, потому что жизнь так устроена, остальное лишь трусость и ревность, так что лучше уж рассказывать себе о жизни парочек, какие видишь в кино, голова одного на плече у другого, лучше набивать себе голову сценариями о торжествах и почестях и закрывать глаза на текущую жизнь, на жизнь соседей, которые трахаются, наслаждаясь оттого, что их слышат, и их детей, на цыпочках входящих в спальню.