Лошадки Тарквинии - Дюрас Маргерит

— Да не очень. Мне кажется, он приятный малый. Какой-то… сдержанный, молчаливый, но все же приятный.

Из окна кухни выглянула домработница.

— Что на обед-то сготовить?

— Не знаю, — ответила Сара.

— А кто будет знать?

— Поедим в отеле, — прокричал Жак из ванной, — я здесь обедать не буду.

— Так чего было меня тащить в эту дыру? А он чего? — Домработница показала на ребенка.

— Он поест здесь, — прокричал Жак.

— Нет, я пойду со взрослыми в ресторан.

— Может, возьмем его с нами? — спросил Люди.

Люди любил малыша.

— Нет, — сказал Жак, — хочу поесть спокойно.

— Купите для него телячью печенку и помидоры.

— Телячья печенка, — сказала домработница, — здесь как называется?

— Fegato di vitello, — ответил Люди, засмеявшись.

Люди было легко рассмешить, Жака тоже.

— Я не запомню, — воскликнула домработница. — Вы мне напишите.

— Fegato di vitello, — повторил Люди, — давайте я напишу.

Домработница вышла на веранду, прихватив карандаш и листок бумаги.

— Вы где мясо берете? — спросил Люди.

— Понятия не имею, — ответила Сара.

— В мясной лавке, — сказала домработница. — И, поверьте, там гораздо лучше, чем у этого полоумного, который родителям сапера дал ящик от мыла.

Жак с голым торсом и мокрыми волосами вышел из ванной.

— Они еще здесь?

— Здесь, — ответил Люди. — Думаю, из-за матери. Она не хочет подписывать документы, отец бы все уже подписал, а мать упирается.

— Ужасно, что ее все равно заставят.

Жак посмотрел на Люди, потом на Сару, потом опять на Люди.

— Сходи искупайся, — обратился он к Саре.

— Если пойду, то попозже.

— Тогда мы пошли, — сказал, поднимаясь, Люди.

— Давай с нами, — снова попросил Жак.

До чего же несносными были порой эти привередливые друзья, когда оказывались все вместе, даже по вечерам, когда играли в шары, даже ночью. Впрочем, это не помешало Люди сказать о ней то, что он однажды сказал, а Жаку — допустить это. Она попросила домработницу найти ребенку панаму. Домработница принялась искать. Времени потребовалось порядочно.

— Чем займешься, — спросил Жак, — пока нас не будет?

— Почитаю. Или буду бездельничать.

Повисла пауза.

— Что там с панамой?

— Не могу найти, — сказала домработница. — Думаете, с таким ребенком легко?.. — она спустилась и крикнула мальчику, — куда ты ее засунул?

— Не знаю, — ответил ребенок.

— Ему четыре, — сказал Жак, — это вы должны знать, где его вещи, а не малыш.

— Как мне все это надоело! — воскликнула домработница.

— Слушайте, — сказал Люди, — как вы терпите ее постоянную болтовню? Надоедает же.

— Это Сара, — ответил Жак. — Готова на все, лишь бы она оставила ее в покое…

Сара пошла в дом за панамой. Она отыскала ее очень быстро и надела ребенку на голову.

— Что ж, до встречи! — воскликнул Люди.

Жак не прощался. Мужчины ушли. Когда они скрылись из виду, Саре показалось, что жара стала сильнее. Несколько минут она сидела на ступенях веранды. Она представила, как малыш идет под палящим солнцем, и ей стало страшно. Дети не любят носить панамы и знать не знают о вреде солнца. А Жак и Люди обходились без головных уборов. Сара пыталась об этом не думать, но не получалось. Она взяла лежавшую на столе книгу, которую вроде читала и каждое утро, уходя с виллы, брала с собой. Она начала ее две недели назад, на следующий день после приезда.

Она читала, пока не появилась домработница, собравшаяся за покупками, минут десять. У домработницы несколько дней назад появился поклонник, местный таможенник. Теперь она жаловалась лишь на жару, место ей нравилось.

— Дадите денег?

Сара сходила в дом за деньгами.

— Что будете делать вечером? — осведомилась домработница.

Сара ответила, что пока не знает, еще слишком рано. Вопрос, кому сидеть с ребенком, возникал каждый вечер. Возлюбленный домработницы освобождался лишь ближе к ночи. Все ложились здесь очень поздно, пытаясь насладиться прохладой.

— Я спрашиваю, — сказала домработница, — потому что мне хотелось бы прогуляться.

— Вы ведь уже решили, так чего спрашивать, чем займусь я?

Домработница замялась.

— Так и чем займетесь?

— Останусь дома.

— Я все же переживаю, что вы каждый вечер сидите дома.

— Ничего вы не переживаете.

— Но я ведь рассказывала… Это все из-за увольнительных, ему их дают только по вечерам.

— Сегодня мне, может, и захочется куда-нибудь выбраться.

— Ладно, решим тогда позже.

Она ушла. Сара и Жак относились к ней хорошо, даже привязались. Но не всегда могли справиться с раздражением. Все остальные ее просто не выносили. У домработницы было много любовников, и каждый раз, когда появлялся новый, она становилась невероятно, непостижимо доверчивой. Именно поэтому она им и нравилась, еще им импонировала ее дерзость — несокрушимая, постоянная.

Когда она ушла, Сара вновь принялась за книгу. Дом затих. Сады вокруг были безлюдны: последнюю неделю крестьяне поливали их только по вечерам. И по дороге никто не ездил, лишь автобусы и время от времени какой-нибудь грузовик, ничего не мелькало, только слышался порой шум и клубилась пыль. И еще порой тяжелый приторный утренний воздух тревожило гудение носившихся над цветами шершней. И солнце, задохнувшись в густой дымке, затянувшей все небо, уже не сияло. Нечем было заняться, книга в руках просто плавилась. Истории разваливались на части от тихих и мрачных нападок шершней. Жара давила на сердце. Единственное, что ей противостояло, — неутолимое, первозданное стремление к морю. Сара положила книгу на ступени веранды. Остальные были уже в воде. Или с минуту на минуту должны в нее броситься. Счастливые. Сара затосковала по морю. Затосковала так, что даже не стала запирать двери.

Машина стояла под тростниковым навесом на краю сада. Выезжать было не так-то просто, требовалось время. Но она хорошо водила. Через две минуты она выбралась из-под навеса, а через пять уже очутилась перед отелем. Припарковалась у самой стены, в тени олеандров. Дорога тут превращалась в площадь, посредине высился засохший платан, о котором говорили, мол, щебенка не навредит. Здесь же стоял отель, а возле него — беседка, единственное пространство, где можно отыскать настоящую тень, под ее сводами все и встречались, для туристов это было незаменимое место. Казалось, передохнуть можно лишь тут, и все приходили в беседку по десять раз на день. Сара вошла под навес. Там сидел тот самый мужчина. Они поздоровались. Потом она обогнула отель и, придя к окнам Дианы, крикнула. Диана ответила, что сейчас спустится. Сара обрадовалась, что застала ее. Она больше не думала о словах Люди, все мысли были о море. Она вернулась в тень и села недалеко от мужчины. Появился официант. Она заказала эспрессо.

— Видел тут недавно вашего мужа и сына.

— А вы — не купаетесь?

— Позже. Сначала покатаюсь на катере.

— Ах, да! А на катере ведь прохладнее?

— Прохладнее, да.

— Должно быть, это потрясающе!

Он узнал о ней два дня назад, утром, в этот же час, когда она приехала с виллы. Она все поняла по взгляду.

И два дня, по утрам, в этот час они беседовали подобным образом.

— Это приятно.

Он смотрел на нее, как два дня назад, с удивлением, впрочем, теперь это не скрывая. Они были в беседке одни, и паузы в разговоре показывали, что оба напряжены. Выглядел он лет на тридцать. Приехал один. И у него был прекрасный катер. Никто из отдыхающих еще не поднимался на палубу. Хотя все этого очень хотели, особенно Люди и малыш. Стояла жара, все были в отпуске и жаждали моря, купаний, водных прогулок. Наперекор настроению отдыхающих, дул обжигающий ветер каникул. Мужчина был подвижным, каким-то хрупким, и смуглым, рожденным для моря. На катере он был один. Два дня назад он узнал, что на свете есть Сара. И нынешним утром он все еще старался это постичь.

Было невыносимо жарко, и они оставались в беседке одни. Саре казалось, его зеленые глаза жаждут свободы.