Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович

Начали с банальных вещей. При коммунизме все были молодыми, а теперь — не очень.

Тут же из рядов слушателей встала польская бабушка и сказала, что она, как самая старшая в зале, никогда не любила ни коммунизм, ни капитализм.

Все переглянулись. Больше, собственно, любить было нечего.

Говорили о том, что мир поглупел и стал бездуховным. Приводили наглядные примеры. Параллельно конференции шла в Варшаве Международная книжная ярмарка. Участников там было больше, чем посетителей.

Ярмарка помещалась во Дворце науки и культуры, советском подарке в виде нью-йоркского небоскреба, который поляки когда-то считали символом закрепощения. Теперь в этом символе скорее прочитываются утопические мечты о дружбе и возрождении.

Ругали умеренно Америку, лидера бездуховности, обижались на телевидение, которое показывает всякие американские глупости. Это тоже было странно слышать в Варшаве. Вот затащили в НАТО, жаловались поляки, построили всех в одну колонну, а что толку? Теперь и русских хотят туда взять.

Русских, однако, Средняя Европа не ругала. И это тоже было удивительно. Всем писателям хотелось напечататься в Москве. Подходили ко мне и спрашивали, как это можно сделать. Многие из них печатаются в Италии, Франции, Голландии, а в России их не печатают. Почему?

Я смотрел на них и молчал.

Я обратил внимание на то, что все охотнее стали говорить по-русски, за исключением разве что новой Восточной Европы. Новая Восточная Европа с сильным русским акцентом говорила на польском и английском. Раньше поляки, только сильно выпив, переходили на русский. Теперь и трезвые варшавяне при встрече с вами спешат вспомнить несколько русских слов, которым они усиленно сопротивлялись при бывшем режиме. Появились даже такие молодые люди, которые в лицее учат русский по собственной воле. Я нашел это, во всяком случае, трогательным, а возможно, и перспективным.

Один из участников конференции, далеко не старый албанец, провел в тюрьме семнадцать лет. Раньше он бы стал сенсацией конференции, а теперь он одиноко стоял на прощальном банкете в просторных подвалах одного варшавского замка и кушал курицу. А потом ел клубнику — клубника в Польше удивительно вкусная. Я хотел было подойти к нему после клубники, но он покушал и сразу ушел. Однако из его выступления следовало, что он возвращался на место тюрьмы после освобождения и очень был огорчен, что снесли помещение карцера, в котором он периодически сидел, когда отказывался работать на рудниках.

Зато мне удалось поговорить с одним молодым белорусским философом, бритоголовым и вдумчивым, который спросил меня, почему мы в России всю новую Восточную Европу упрекаем в национализме. Это, сказал философ, уже немодно у них пять лет. Я обещал ему принять к сведению.

Другой интеллектуал из города, который поляки называют Станиславом, а мы по старой памяти именуем его Ивано-Франковск, рассказал о тяжелой участи украинской нелегальной эмиграции в Праге. Особенно трудно живется юным проституткам. Он с горечью добавил, что кто-то из таких эмигрантов принялся даже писать по-украински пролетарские стихи. Кстати, в Варшаве есть новый замечательный памятник Тарасу Шевченко на одноименной площади. Он стоит молодой, хорошо одетый, курчавый, как Пушкин, и красивый, как сам Мицкевич. Вокруг него кругами бегают холеные варшавские собаки.

Мы гуляли по Варшаве с молодой переводчицей из Люблина, которая перевела пару моих текстов. Она призналась, что молодежь в Польше стала очень консервативной. Люблинские студентки, например, совсем не трахаются до замужества. Я не поверил, но она горячо настаивала.

А потом случилась ужасная вещь. К концу конференции поляки, чехи и венгры, будто сговорившись, сказали, что Средней Европы не существует. То есть географически она есть, но общих ценностей недостаточно, чтобы говорить об общности. Они так одинаково, иронично и мягко говорили о своем несуществовании, что я обеспокоился и спросил: «Так вы что, хотите сказать, что я сижу с несуществующими людьми?»

Но зато кормили неплохо. Был, например, настоящий гусь с медом. Вы пробовали гуся с медом? Если нет, то поезжайте в Варшаву.

Он там еще есть.

Куклы

На Измайловском рынке ночью под прилавком, закрытые на ключ, в тесноте и в обиде сидели куклы. Сверху на них что-то капало, может быть, дождь или еще того хуже. Новые, старые, любимые, брошенные, красивые и некрасивые — сидели разные. Продавец обращался с ними хорошо и расчетливо. Протирал, расхваливал покупателям.

Одноглазый медвежонок ждал смерти. Он проспал в одной постели с Антоном, который превратился в юношу, восемнадцать лет, рядом, на одной подушке, а теперь продавался за копейки. Цена на медвежонка падала изо дня в день, и всем было ясно, что скоро для него не найдется места, разве что на помойке. Его теснили со всех сторон совсем новые и совсем старые куклы, современницы октябрьской и сексуальной революций, его теснил негритянский пупс, созданный в эпоху хрущевской оттепели в честь фестиваля молодежи и студентов 1957 года, с круглыми безумными глазами, его презирала сталинская пионерка с полинявшим галстуком и выпученным животом. Он не был эмблемой олимпиады, он вообще был никем.

Просто он был наполнен любовью, он изнывал от любви, он знал все тайны Антона, он прочитал с ним много книжек, детских, а потом и не детских, он был свидетелем его первых поллюций. Он был хил, образован, тих. Он не был расистом, не фыркал, как соседи, на бакинскую куклу, которая сидела на верблюде и стоила много денег, была дороже других, потому что была выставочной, авторской, с золоченым плащом, случайно оказавшаяся на рынке.

— Конечно, мы идолы, — думал медвежонок, — ненормальные существа, значение которых никто не знает.

Он много лет из постели смотрел телевизор и знал, что кукол можно использовать. Их можно использовать в кукольном театре, смешить и учить народ. Их можно использовать для политики и для рекламы. Но он знал точно, что куклы созданы для любви.

— Хотя почему для любви? — думал одноглазый. — Зачем любить мертвую куклу, бессмысленный целлулоид, когда есть папы и мамы? Зачем меня брать в постель?

— Дуры, — думал медвежонок о новых куклах. — Вы похожи на невест, которых вы дадут замуж непонятно за кого. Но вы будете любить любого, который вас купит, и в этом смысле вы станете сильнее его.

— Вот говорят, — размышлял медвежонок, — что куклы — мистические дела, что есть среди них такие, которые могут приносить зло.

И в самом деле.

Он помнил, как в их семью принесли какую-то африканскую куколку, и она была длинная, худенькая, пронизанная булавками, в шарфике, с остановившимися глазами, и с тех пор, как ее принесли, все в доме стало рушиться, сломалась сначала газовая колонка, никто не заметил, что это из-за нее, а он, медвежонок, заметил.

Она ничего плохого не делала, только сидела и на все смотрела, и в доме стали болеть, а бабушка Антона сразу умерла.

Медвежонок сидел на подушке и смотрел на злую куклу, и ему очень хотелось ее попросить не делать все эти гадости, но он не знал, на каком языке с ней говорить, а потом у него выпал глаз, и он, оставшись одноглазым, подумал, что это тоже из-за куклы.

Как будто спохватившись, когда уже умерли отец и мать, Антон выбросил куклу на помойку, но медвежонок знал, что на помойку зло не выкидывают, он знал, что это кончится плохо.

— Кто же снабжает нас вот этой всей силой? — думал мучительно медвежонок. — Откуда в наших тряпках заводится любовь?

Куклы обычно не задают себе этот вопрос, они не способны к саморефлексии, но кто-то должен спросить, почему, откуда все это берется, почему мы в себе носим зачатки богов, ведь мы же тоже по-своему боги.

Хотя бы очага.

— А если так, — думал медвежонок, — значит, кукла — первый бог человека, и нам дано видеть то, что люди не видят, ну, например, я видел домового, как он таскал носки, и даже больше, я видел душу умершей бабушки, а люди это не видят. Странные люди.