Вчера сносили мироздание - Дессе Микаэль

– Что это? – спрашиваю.

– Хирургический степлер. Придется… – Направляет инструмент себе между глаз и цокает языком.

Ой-ой-ой.

– А м-может…

Нет. Стоп. Нельзя давать заднюю. Она меня уже невзлюбила. Думает, я бездомная, решит к тому же, что мандражистка. Надо выказать доверие и крепость духа. Она производит впечатление человека с интимным пирсингом – человека, который знает, что делать с этой штуковиной.

– Что может?

– Ничего.

– Анестезия скоро подействует. Ждем.

С этими словами вроде-бы-Одесса перекрывает воду и заглядывает в зеркало. Чуть запрокинув голову, она прощупывает шею большим и указательным пальцами от уха к ключице. Говорит:

– В аду у меня будет семьдесят подбородков.

Говорит не мне, тихо, но теперь слышно даже, как трутся ее штанины. Шея у нее и впрямь длинная.

В туалете ощутимо теплее, чем в зале. Пахнет, правда, так, что лучше дышать ртом. Живая хлорка.

Интересно, сколько лет этой вроде-бы-Одессе. У нее такое лицо, что не определить. Слегка одутловатое. Может быть, немного за двадцать, а может, под сорок. Она просовывает руку в ворот до нарисованных ребер.

– В раю моя голова будет парить над телом.

Из комбинезона она достает какую-то погнутую черную картонку, снимает с нее скрепку и протягивает мне:

– Брось в сортир.

Неламинированный бейдж. Сломанный. Написано «Одесса». Значит, не показалось. Привстаю и отправляю его под крышку унитаза. Одесса прислоняется к стене. Покачивается. Музыка у нее в голове, ее почти слышно.

Проходит, может, минута. Молчим, а я так не могу, тем более с новыми людьми.

– Клевый, – говорю, – комбинезон.

– Кигуруми.

Это, кажется, «спасибо» по-китайски. Будем считать, комплимент засчитан. Что дальше? Подмывает, конечно, прямо спросить, что происходит. Ружье не заряжено? Или это муляж?

– Там, – говорю, – камеры, да?

– Где?

– В зале. Вы снимаете?

– Кого? Дураков пьяных?

Понятно. Пранкеры.

– Слушайте, а ваш начальник…

Перебивает:

– Мой начальник?

– Мужчина за стойкой… – Делаю вид, что припоминаю (зачем?). – Павел Александрович…

– В каком месте он мне начальник? Он здесь работает. – Пауза. – Это мой бар вообще. – Еще пауза. – А что? Раз не под сраку лет, то что? Принеси-подай?

– Да? Нет! То есть нет. Конечно нет! – И шепотом, снова: – Извините.

В ее словах не слышно упрека и ничего не слышно, ноль эмоций, но мне все равно стыдно. Значит, когда этот сухофрукт кивал в сторону туалета, это было не «веди и мозги не канифоль», а «будь добра, царица, кошка», в таком что-то духе. И почему у меня в голове он говорит с таким… как бы аккуратнее назвать? ориентальным акцентом? Нет же его в действительности. Или есть? Я подсознательно сделала его турком?

Одесса что-то говорит.

– А?

– Что?

– Я не расслышала. М-можете повторить?

– Что?

– Вы что-то сказали сейчас?

– Что.

– Нет, до этого.

– До этого я молчала.

– А, ладно…

У меня на почве стыда сейчас инфаркт случится.

– Пора, – говорит.

Подошла, нависла надо мной.

– А сколько времени прошло? – Вжалась вся в унитаз. – Не рано?

– Не рано, достаточно.

Увожу голову назад, уже лопатками на бачке, макушка – в стену.

– Не дергайся.

Замираю. Она сжимает, где рана, кожу на лбу. Я тяну (с-с-с-с…) воздух сквозь зубы, и она наводит хирургический степлер. По черепу дает чкокающий звук, как будто печать проставляют непосредственно в мозг.

– Вроде ровно.

Выступают слезы, я мычу и отворачиваюсь, чтобы рубец оказался вне досягаемости инструмента. Эта командует:

– На меня лицо. Еще две.

Я сквозь зубы:

– Анестезия, – говорю, – не подействовала.

– Больно? Все, не бзди. Дай хоть посмотрю.

Осторожно поворачиваю голову, и в этот момент – чкок! – Одесса молниеносно впечатывает вторую скобу.

Я вою и заслоняю лицо ладонью. Говорю, все, пожалуйста. Говорю, что двух хватит. Брысь, говорю, и мне уже, честно, все равно, кто что обо мне думает. Она выпрямляется и некоторое время смотрит на меня сверху вниз, потом спрашивает:

– Руки чистые?

– А? Да. Я их с мылом сейчас…

– Покажи ногти.

Она тянет меня за запястье, и понятно, что это уловка, так что я готовлюсь к маневру и артачусь под предлогом, что этой рукой я касалась крышки унитаза. Одесса разглядывает ее, потом разворачивает ребром, встряхивает, чтобы я расслабила кисть, и берет мой большой палец в рот.

Вау. Здравствуйте.

Интересная она.

То есть теперь она кажется мне суперстранной, и я, конечно, молодец, что сужу этих ирокезных не по внешности, а, так сказать, по опыту взаимодействия. Я в этом плане самая прогрессивная женщина в Совином. По крайней мере из тех, кому за тридцать.

Машинально пытаюсь вынуть палец – плавно тяну на себя, но она придерживает его зубами и следует за ним головой. Тогда я останавливаюсь и случайно касаюсь ее языка. Одесса вскидывает бровь. Это что? В выражении ее лица больше нет холодка. Возможно, и не было. Возможно ведь все, в принципе.

Сердце вдруг забилось в горле.

Нет.

Нет, не пранкеры.

Каннибалы.

И только я хочу соврать, что не особо-то калорийна, как она со страшной силой сжимает челюсти.

Глава 2 *

* в которой детка раз за разом слышит «брысь» и бежит жаловаться маме

…снаружи.

Сзади захлопывается дверь и отсекает мысль.

О чем думала сейчас?

Мы снаружи, это да. Торпеда подрывает носом подошву, что-то там обнюхивает, какое-то липкое пятно.

– Нет, – говорю, – фу.

И улица блестит как фольга.

Зажимаю локтем зонт и той же рукой обшариваю карманы на предмет солнцезащитных очков. Нахожу, надеваю, все розовеет, и погодка шик. Правда, дует. В одной водолазке было бы холодно, а так нормально, но это на солнце, но хорошо: ни облачка и небо как у Джотто – сплошное и черно-синее. Синоптики передавали, что это какая-то атмосферная аномалия, не запомнила, зато запомнила, как называется этот оттенок синего: берлинская лазурь.

Торпеда пускает в ход лапы. Уж пора в ходьбу, а я гляжу на нее, лепечу: «Золотой мой линяющий ключик, ты изменишь все».

К 19:10 собаку нужно в целости доставить на вокзал и за символический выкуп передать хозяйке. Казалось бы, проще простого, но если сделать все правильно, жизнь моя заиграет новыми красками – в пределах, конечно, своей тускловатой гаммы. Или не заиграет. Узнаем. И как бы то ни было, сперва надо пожрать.

Сколько там? Попробую угадать. Охранник швейного цеха через дорогу открывает ворота. По воскресеньям конец дневной смены в 17:30. Людей не видно, значит, минут десять-двадцать. Единственная приличная столовая при головном корпусе закроется, пока я дойду. Возьму чего-нибудь по дороге. Тогда времени полно. Можно за сигаретой. Или лучше сразу на вокзал, там подожду, сигарета тогда ближе к ночи. Надо решать.

На лоферах остаются царапины от когтей. Вот надо ей, думаю, и тяну поводок. В ту же секунду – выстрел, и стянутый хлястиком зонт едва не смазывает меня набалдашником по подбородку, Торпеда же от испуга рвет поводок вниз, так что я еще и с лестницы чуть не падаю.

– Торпеда!

Ноль реакции, прямой курс на тротуар.

Пружина срабатывает из-за скола, он у самой кнопки, а механизм сам по себе чувствительный, и с закрытым зонтом особо не походишь. Он у меня теперь сразу от дождя и меланомы. На кремы не напасешься, а зонт купила – и все, SPF 100. Отстегиваю хлястик, он раскрывается до конца, и я его на плечо.

– Веди.

Так о чем я?

Прятки. Точно.

Торпеда уводит нас все дальше от центра. Вот и решили: вокзал. В конце квартала я перехвачу инициативу, и мы спустимся к набережной. В «Бермудах» возьму фалафель и схожу в туалет, а сейчас поговорим. Научим тебя играть в прятки.