Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Нет, представляете, 

как бы не так

, на пленке я оказался абсолютно зеленый, как лягушка! Это он отомстил мне за пустой треп на его могиле!

— Ему надо выпить, — сказала она, обращаясь к директору. — Можно я возьму там, на столике?

— Ну конечно, конечно, — сказал директор. — Если бы вы знали, как я раздражаюсь, когда чего-то не понимаю! Ближе к делу, пожалуйста.

— Куда уж ближе, — сказал Петя и выпил. — Клоун играет на одной струне. Маленького мальчика выносят на арену. Он так закутан в шарф, что мы не видим его, тогда его начинают распутывать, снимают шарф долго-долго. Нескончаемый шарф, это нескончаемый шарф, он стелется по всей арене — и 

наконец

 взлетает!

— Это возможно? Вы думаете, такое возможно?

Пете решительно нравился этот человек, он был способен слушать бред, ему нравилось искать смы

сл в бр

еде! Вот тебе и деловая Америка. Петя называл его мистер 

Барнум

 и ни за что не хотел соглашаться, что 

Барнум

 давно умер.

— Вас обманули, — твердо сказал он.

— Знали бы вы моего соседа, — засмеялся Петя. — Он служил осветителем в цирке, важный человек, всегда с недовольным лицом. Он стоял на пушке и светил воздушных гимнастов снизу, черт его знает, что он там видел, только влюбился в одну из них, и она сказала: «Хочешь меня, научись летать, как я!» И он стал учиться, представляете, в сорок лет стал учиться летать под куполом цирка!

— Невозможно! — сказал директор. — С ума сойти! Ну и что? Научился?

— Разбился к чертовой бабушке, — захохотал Петя, выпил и снова стал серьезен. — Я так легкомысленно говорю, потому что он все-таки выжил и продолжал работать в нашем цирке осветителем, хромой, убогий, а она уехала вместе со своим номером навсегда.

— Это ужас, — сказал директор. — Какие-то 

допотопные

 страсти! Неужели это возможно?

— Если он говорит, значит, возможно, — сказала она и села на подлокотник Петиного кресла.

— Так вот, выносят мальчика, раскутывают его, ша

рф взл

етает, и он вместе с клоуном, играющим на одной струне, начинает идти вверх по шарфу, как по дороге, конец которой уходит в кулису, и за ними, проваливаясь, спотыкаясь, падая, бегут отец и мать. Отец коренастый, вашего роста и обязательно лысый, в руках соломенная шляпа, он обмахивается ею, как веером, чтобы удержаться на шарфе. Как китайская танцовщица.

— Лысый! — почему-то засмеялся директор. — Лысый — это всегда хорошо! У нас есть такой. Вы понимаете, о ком я говорю? — обратился он к ней. — Тот, кто морочит всем голову за кулисами. Очень смешной. Правда он сможет?

– 

Конечно

 сможет, — сказала она. — Его зовут Эрик 

Штрогаум

.

— Лысый бежит, весь в свертках, некоторые из них взрываются на бегу, он пугается, непонятно даже, как ему удается бежать, он балансирует, боясь потерять мальчика из виду. В руках у него батон колбасы, он принес батон, чтобы мальчик не остался голодным. Мальчику жаль отца, он оглядывается, но клоун увлекает его за собой.

— Какая колбаса? — изумленно переспросил директор. — Он говорит «колбаса».

— Больше всего на свете мальчик любил колбасу, — объяснила она, почему-то начиная нервничать.

— В другой руке бутылка молока с соской. Он хочет накормить ребенка, но мальчик и клоун уже далеко, и тогда он начинает швырять им пакетики, которыми обвешан, они возвращают их ему, и оказывается, что конфеты — шары, конфеты — кубики, конфеты — бенгальские огни. Они жонглируют ими, и только тут она начинает петь.

— Кто? — спросил 

Барнум

. — Кто петь?

– 

Ну

 мама же, мама, как вы не понимаете, а производите впечатление грамотного человека, ай-ай-ай! Хотите 

негритянку

, пусть будет 

негритянка

, мне все равно, пусть только поет, и под ее пение, под 

спиричуэлс

 или джаз, начинает раскачиваться весь цирк. Потому вы должны заранее подготовить скамьи, способные раскачиваться, я забыл, как они называются.

— Трапеции, — сказала она. — Но это очень непросто.

— Что непросто, что непросто? А сидеть здесь, в этом 

пердячем

 кабинете и возвращать их всех в памяти, думаешь, просто? Когда твой директор ничего не понимает!

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Он уже давно понял, что ты не в своем уме.

— Дальше, — попросил директор. — В конце концов, и 

это

 возможно, раскачать ряды, такое бывает, нужны особые пружины. Все летит, все раскачивается.

— Прости меня! — сказал Петя. — Ты молодец. С тобой можно работать, поздравляю! И под ее пение весь этот шарф, вся эта дорога 

в

 никуда вместе с папой и клоуном опускается вниз и улетает за сцену. И вот тут все начинается, поздравляю вас, господин 

Барнум

. — Петя ткнул в сторону директора. — Выходите вы, лучше с сигарой, раскуриваете, сигара звучит как автомобильный рожок, и под оркестр, не спеша, никем не ведомый, сам по себе, выходит слон.

– 

О

 боже мой! — засмеялся директор. — А как же я? Он же меня раздавит.

— Слон останавливается рядом с вами и, став на одно колено, кланяется публике.

— А я, — продолжал смеяться директор, — что делаю я?

— Вы? — Петя ненадолго задумался. — Берете то самое молоко с соской и отдаете слону, он выпивает молоко, выбрасывает бутылку, на хоботе подымает вас в воздух и уносит с арены.

— Но почему именно меня? — допытывался директор.

— Вы импозантный, — сказал Петя, — смешной, наивный, с сигарой вы убедительный.

Женщина легко поднялась, почему-то налила виски и дала Пете.

— Давно бы так, — сказал он. —

Затем выбегает очень много женщин, мальчишка, тот самый, но уже повзрослевший, мчится за ними, пытаясь обнять, заглянуть в лицо, они кружат его в танце, а над ними в воздухе кружатся птицы, хотите голуби, хотите попугаи, мама возникает в центре, на ней соломенная шляпа отца, птицы садятся ей на плечи, танцовщицы у ног.

— Очень красиво, — сказал 

Барнум

 и погрустнел.

— Потом врываются тигры, — сказал Петя, — Да-да, они. Их всегда ждешь в детстве, вы знаете, тигров надо кормить шоколадом, тогда у них выпадают клыки и они не опасны, вот так!

— Хорошо, — сказала она, — я передам твои слова дрессировщику. А клетка? Ее ставят раньше?

— Она опускается сверху, — сказал Петя. — И когда врываются тигры, они сразу прыгают на клетку и рычат в сторону публики.

— Публика с ужасом бежит из цирка, — сказал 

Барнум

.

— Она никуда не убежит, она будет в восторге. Мальчик уже не просто юноша, он дрессировщик, изящный молодой человек, и с тросточкой в руке он распоряжается тиграми. Идут номера.

— А твои родители? — спросила она. — Лысый и певица? Они так и оставили тебя наедине с тиграми?

— Они всегда рядом, — сказал Петя. — Мечутся с той стороны клетки, боятся, что меня, то есть его, 

сожрут

 тигры, отец с брандспойтом, наготове, мама с хлыстом.

— А потом, когда вся эта 

галиматья

 кончится?

— Тут начинается 

самое

 смешное, он по ошибке нажимает брандспойт, бегает за ней, пытаясь остановить, обдавая пенной струей, она кричит: «

Старый

 

идиот

, старый 

идиот

!», и они убегают.

— А на арену снова выносят мальчика, закутанного в шарф, и клоун играет на одной струне, — закончила она. — Он всегда рассказывает одно и то же, — объяснила она директору. — Жаль, никто не берется воплотить.

И тут они увидели, что 

Барнум

 плачет и делает такие движения губами, будто сам пьет молоко из соски.

— Это обо мне, — говорит он. — Мой отец тоже был лысым. И я это осуществлю у нас. Конечно, эссенция, слишком густо, надо разбавить, у нас еще много очень, очень эффектных номеров. Но все это уместится в историю мальчика. Только я попросил бы вас, — сконфузился он, разводя руками, — избавить меня от слона, я высоты боюсь!

— Сдрейфили, — захохотал Петя и как-то 

совсем панибратски

 ткнул директора в живот. —

Сдрейфили

! Директор цирка, а боится! Директор цирка боится цирка — вот сюжет! 

Ну

 хорошо, пусть это будет шпрехшталмейстер. Я помню нашего шпрехшталмейстера, писаный красавец, если бы не дочь Маргарита, ни за 

что бы не

 поверил, что у такого красавца может быть реальная биография. Маргарита была похожа на него. Когда она шла по улице, я ребенком бежал за ней с портфелем и бился лбом во все двери, которые она передо мной закрывала.