Праведные убийцы - Шульце Инго

К утру я задремал, но, даже проснувшись, не обнаружил ни единого знака, поданного ею, ничего, вообще ничего, даже электронного письма. Я подождал до девяти часов и позвонил в книжный, но это был ее нерабочий вторник.

Вечером она наконец перезвонила. И что на меня нашло, что я так набросился на ее автоответчик? К ней приехала подруга — имя которой она назвала, — они вместе провели вечер, а затем было уже слишком поздно, так что она переночевала у нее в отеле, сегодня же они немного развлеклись. Она и представить не могла, что меня это сведет с ума.

Это мне нужно было извиниться? Я чувствовал облегчение и обиду, счастье и отчаяние.

Немногим позже она впервые попросила меня не приезжать, ей нужно было сконцентрироваться на матери, которой предстояла вторая операция, и никто не мог сказать, переживет ли она ее, и если да, то как. Проблема была в наркозе. Каждый раз, когда мы появлялись перед ее родителями, мне нужно было подождать, пока они не приведут себя «в форму». Ее мать постоянно называла меня Ильёй.

После второй операции она боролась с приступами тревоги. Лиза ночевала в ее комнате. Когда ее отец упал и передвигаться мог только с тростью, она взяла неоплачиваемый отпуск. Я предложил Лизе денег. Даже при зарплате она не могла позволить себе больших трат.

— Прекрати разбрасываться деньгами, — сказала она по телефону, тотчас же извинившись, на какое-то время мы замолчали.

Несмотря на детей, во мне росло желание переехать в Дрезден, чтобы быть рядом с Лизой. Тогда ситуация решилась бы раз и навсегда.

Она объяснила, что не нуждается в жертвах.

Во время Пасхи я не слышал о ней ничего четыре дня. После она горько плакала по телефону. Я уже успел подумать, что ее мать умерла. Вместо этого она упрекала саму себя. Она сидела в этой дыре, неспособная взять в руки трубку. Могла лишь, как она выразилась, молчать в трубку.

Не поймите меня неправильно. Когда дела с Лизой шли тяжело, эта писанина теряла всякую ценность. Но именно в те дни в новелле о Паулини я дошел до периода после 89-го года — тут я полностью полагался на Лизу, ее помощь. И даже если я не так далеко продвинулся, я знал, что со временами Паулини в Зонненхайне у меня будут трудности. Что о нем еще можно было рассказать? Что он сидел за компьютером в ожидании покупателя или запроса? Я не знал, что он читал, что ему нравилось, о чем он разговаривал с кем-то вроде Ливняка, воспринимал ли он его вообще всерьез. До этого пробелов тоже было немало. Главным образом я искал эпизоды, которые позволили бы изобразить ГДР не как скрытый рай. Но Лиза ничего не знала о запугиваниях или визитах госбезопасности. Им было достаточно рассказанного Виолой? Интерес госбезопасности к книгам ослабел на излете эпохи?

Иногда то, что я писал о Паулини, казалось мне раскрытой тайной. Иногда, напротив, я был уверен, что Лиза ни о чем не догадывается. Иногда я считал рукопись козырем в рукаве, иногда боялся, что в делах с Лизой дам осечку.

Всё чаще я искал возможности открыться ей, да, практически потребовать ее содействия. Почему между нами не может быть рабочих отношений? Придет день, и она увидит, что я не позволил ревности разрушить эту историю. Вдруг она вообще ожидала, что новелла станет признанием в любви с посвящением Лизе Замтен?

Как в большинстве случаев, когда я был в Дрездене, я посещал родителей в Зюдфорштадте. В этот раз мне пришлось выйти из трамвая из-за демонстрации ПЕГИДА. Толпа была уже не такой большой, как вначале. Кроме того, было светло, каждого можно было разглядеть. Люди искренне приветствовали друг друга, тем, кто нес плакаты, аплодировали. Скандирующие группы звучали брутально, как будто там были только мужские голоса. Было ли дело в саксонском произношении слова «Volk»? Разве осенью 89-го в Лейпциге было не так же? Вот только тогда в кричащих я видел защитников, демонстрантов, выступавших за меня. Теперь я чувствовал, что нахожусь под угрозой. Даже если я не встретил школьного товарища или соседа, я знал, что многие из них были здесь. Когда я вечером спросил у Лизы, может ли она себе представить Паулини демонстрантом, она рассмеялась. Он исчез бы после первого же лозунга.

— То, что они там вытворяют, — неправильно. Но и то, что происходит здесь изо дня в день, — тоже. И всегда это согласие, ваше согласие с положением вещей! — неожиданно закричала она. — Многовато неонацистов в последнее время, ужас, немного больше экологии, но в остальном всё в полном порядке. Это какое-то извращение!

Ей сейчас не до этого, она хочет отгородиться от мира в своих четырех стенах. Она даже радио слушать не может.

— Тогда поехали со мной.

— Куда?

Лиза посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Затем у нее вырвалось: неужели я не замечаю того, что ей нужно делать тут по дому. К тому же ей срочно нужно выйти на работу. И что, черт побери, ей делать в Берлине?

— У тебя и так всё есть! Зачем тебе еще и я? Твоим детям лучше с тобой наедине, а твое окружение считает, что я поймала золотую рыбку и хожу пройтись по магазинам с твоей кредиткой. У Паулини нет никого! Для них каждый раз праздник, когда я приезжаю!

Я спросил, при чем здесь вообще семья Паулини. Она призналась, что Паулини попросил ее прийти на день рождения Юлиана.

— И, конечно, мне нужно что-то приготовить, иначе там вообще ничего не будет, — сказала она с упреком, будто я был в этом виноват. Кроме того, он попросил сопроводить его к могиле тети бывшей жены, в Плоттендорф, чтобы ему не пришлось в одиночку противостоять семейному клану Виолы.

— А твоя мать?

— Она уж справится как-нибудь без меня одну ночь!

— Вы там же останетесь с ночевкой?

Позже я узнал от Лизы, что Юлиану, о котором я и так был невысокого мнения, если свидетели не изменят показаний, грозит тюремное заключение.

Мне пришлось снова и снова переспрашивать, пока Лиза не оказалась в состоянии произнести формулировку «ксенофобские эксцессы». Пальцами она начертила в воздухе кавычки. Она считала, что стычки между немцами и чехами в Саксонской Швейцарии случались и раньше. Это не новое явление и к расизму не имеет никакого отношения. Прямо как футбольные фанаты разных клубов.

— Ты ему еще пирог испеки, он же избил кого-то!

Лиза с презрением фыркнула и отвернулась. Впервые я задумался, а не повернуть ли назад. Но в конечном итоге даже эти неприятные истории стали частью рассказа о Паулини.

Казалось, с каждой неделей я становился для Лизы всё менее привлекательным. Чтобы описать наши отношения, мне приходили в голову лишь сравнения из мира техники, как будто мне требовалась «новая батарея», а нам «перезагрузка», «сброс настроек». Я бы даже сказал, Лиза лишила меня эмпатии рассказчика. Второстепенного персонажа она сделала протагонистом. Теперь именно его точка зрения кажется убедительной, сочувствие читателя переносится на него, в то время как первоначальный протагонист становится чужим, его судьба нас больше не трогает.

Когда я попросил Лизу объяснить, почему она снова не выходила на связь два дня, ведь она знала, как это меня парализует, она запросто объявила, что разочаровалась во мне и моем образе жизни.

Я был горд, что могу ей что-то предложить, чем-то обеспечить — она отталкивала это. Вместо того чтобы ходить по чтениям, дискуссиям и приемам, она хотела почитать или в театр. Она хотела ходить в походы, а не встречаться с писателями и художниками или посещать их вечеринки. Я стал для нее вторым Грэбендорфом? Почему я никогда по-настоящему не вступился за него перед ней? В его эссе и фрагментах пьес я раз за разом находил что-то, что откликалось во мне, почему я прощал ему и его манеру подавать себя, и поглощающее его честолюбие, неизменно вовлекавшее меня в сравнения и соперничество. Один раз я был в шаге от того, чтобы обратиться к нему. Но я хотел знать, как удержать Лизу. Мне не нужны были прямые или непрямые советы, как расстаться с ней.

Я следил за стационарным и сотовым телефоном, пытался уйти с головой в работу, выл от ярости и тоски, бродил по городу, нигде не находя места, спешил домой, где трясущимися руками поднимал мигающую трубку телефона — сигнал об оставленном сообщении.