Возвращение - Катишонок Елена

Девушке со щекастым круглым лицом и перекинутой на грудь косой было лет семнадцать. Серьёзный, сосредоточенный взгляд и светлая кофта, застёгнутая на все пуговки. Полненькая, наверное, вон лицо какое круглое. Крепла решимость оставить гондоны себе. Кто это, родственница? Знакомая? Разгадка была написана на обороте круглыми ровными буковками:

Почерк принадлежал неизвестной Ане, фамилия была представлена начальной буквой Д, округлой и петлистой, как пряник.

Он аккуратно вытащил из мусора белые конвертики. Спрятать их было негде, приходилось носить в школьной папке. Споткнувшись в школьном коридоре, Алик её уронил, и вся его до сих пор не воплощённая половая жизнь рассыпалась по полу.

— Ну ты гигант, чувак!

Алик нагнулся, и Жорка одновременно сделал то же самое, они чуть не стукнулись лбами. Жорка с уважительным интересом оглядел новенького — тихого размазню, слабака. Вряд ли кто-то в классе догадывался, что слабак и размазня по уши влюблён в Аллочку Тарханову, хотя влюблены в неё были многие. Смуглой гибкой красавице Тархановой с персиковым лицом и глазами-черносливинами передавали записки на каждом уроке. Она разворачивала их нежными розовыми пальцами, привычно сдувая со лба тёмный завиток. Алик чувствовал себя не то глупым пи́нгвином, не то гагарой: «Песню о Буревестнике» Тарханова читала выразительно. Дурацкое ударение превращало солидного фрачного пингвина в пинг-понговый шарик… Интересно, Тарханова играет в пинг-понг? С блестящими глазами сильно бьёт ракеткой, словно отвешивает пощёчину нахалу, и чёрная прядка падает на лоб, а она с досадой отбрасывает её. Революционный пафос горьковских строк Алику был чужд и непонятен, он не сводил с Аллочки глаз. Сколько раз он сплетал на бумаге их имена, с каким наслаждением перекатывал во рту гладкое, как галька, симметричное имя! Заметила ли Тарханова рассыпавшиеся… нет, откуда ей знать о таком.

После уроков Жорка подошёл: «Перекурим?»

Жорка был особенный. Носил он синий костюм, копию школьной формы, намного превзошедшую оригинал, ибо сшит был на заказ из дорогого материала. Форма же диктовала белый цвет для рубашек и допускала полоску, как в тетрадях, и Жорка Радомский носил рубашки всех оттенков, от слепящего глаз белого до сливочного и сизоватого, как тени на снегу. Рубашки были приталены, узел галстука чуть ослаблен, а главное, носил он одежду с франтовской непринуждённостью, которой и взрослые обладают нечасто. В курятнике восьмого класса, набитого горластыми, вырастающими из своих школьных костюмов угреватыми подростками, Жорка был юношей, и девочки по достоинству ценили Жоркину элегантность. Как-то на замечание классной, что ему пора стричься, Жорка, вежливо кашлянув, объяснил: «У меня клаустрофобия от парикмахерских». На следующий день в школьном коридоре появилась модно одетая женщина, Жоркина мать. Она благоухала неземным ароматом, и в течение разговора классная сочувственно кивала, пытаясь вспомнить непонятное слово и одновременно прикидывая, хватило бы её зарплаты на сумочку родительницы. Нет, сумочка не вытанцовывалась, а если бы вдруг случилось чудо и повысили зарплату, где эту сумочку добыть и с чем носить?.. Она вздыхала, пряча под стул немодные туфли, почти не слушая рассказ о «глубокой психологической травме мальчика, вы меня поймёте». После такого призыва классная не могла не понять, и Жорку с причёской «под Битлов» оставила в покое. Глубокую психологическую травму, как узнала классная, нанёс её питомцу развод родителей, по условиям которого Жорка попеременно жил то с матерью, то с отцом. Учительница могла бы возразить, что в классе пруд пруди таких психологических травм, однако не у всех мамаш такие сумки, вон другие ребята патлатыми не ходят, так почему же?.. Здравый смысл бунтовал: возрази, поставь на место, но она продолжала кивать.

Как Алику было не растеряться, когда сам Жорка предложил: «Перекурим?»

Они заняли скамейку в маленьком пыльном сквере. Жорка курил «Marlboro», да и странно было бы вообразить его с «Примой». Только бы не спрашивал о гондонах (Алик покосился на папку), придётся врать. И заговорил первым: «А раньше мы жили…».

— Ты где резиновым изделием разжился? — вернул его Жорка.

— У отца в письменном столе.

Врать не понадобилось, и от этого стало легко.

— А если догадается?

— Он умер.

И добавил:

— Погиб в горах, в походе.

Жорка не стал сочувствовать, помолчал. Алику тоже не хотелось говорить — вспомнил, как укладывал «Остров сокровищ» в чемодан (как будто в поход ходят с чемоданом!), как терзался, брать Зайца или оставить, как сдвинул с места тяжеленную гирю…

Перекуром не ограничилось, они часто возвращались из школы вместе. Жорка был «центровой мэн», или просто «центровой». Это означало не столько место проживания, сколько его социальный статус. Квартира матери и её нового мужа находилась в так называемом «дворянском гнезде»; отец, который регулярно ходил в море, оставлял в распоряжении Жорки свою, в нескольких кварталах от порта. Родители старались облегчить ему «глубокую психологическую травму»: оба щедро снабжали Жорку деньгами, отчим добывал билеты на гастроли, отец привозил из плавания импортные тряпки; лишние Жорка выгодно сбывал.

…Алик нашарил на полу тапки и поднялся. Дошёл до ванной, стараясь не споткнуться и не стукнуться ногой о столик; четырнадцать шагов. Оттуда — на кухню: одиннадцать, иногда двенадцать. Налил воды в чайник — это давно выучено, потому проделал уверенно; включил.

Теперь можно сесть у раковины на табуретку и закурить первую утреннюю сигарету. Где же «ронсон», чёрт возьми?.. Не забыть спросить у Зепа; что-то он не звонит. Из ванной доносился лепет водяной струйки, бачок не умолкал. Опять надо тащиться к дворничихе. Голова приятно кружилась, и думать о сантехнике не хотелось. Авось пожурчит и смолкнет. Он наскрёб в кружку кофе, добавил сахар и так, держа кружку левой рукой, правой поднял чайник. Предстояло самое трудное: совместить одно с другим, кружку с кипятком; ошпаривался несколько раз, пока научился. Лера права: наливать надо над раковиной, но там посуда. Теперь — осторожно, касаясь стены левой рукой (в правой кружка) — назад, к дивану, это восемнадцать-девятнадцать шагов, нога нащупывает края столика.

…Впервые он попробовал растворимый кофе у Жорки. Всё было для него в диковинку в огромной, пустовавшей во время плавания

Жоркиного папаши, квартире: лепной потолок, как в музее, тяжёлые люстры с цацками, которые можно вешать на ёлку, изразцы на высоких кафельных печках. К Жорке приходили разные, не сочетающиеся друг с другом люди, говорили вполголоса, словно боялись, что их подслушивают, и спешили уйти. Влад Алику запомнился портфелем: обтрёпанностью и тусклыми замками портфель походил на отцовский. Влад оказался фарцовщиком — слово было новым, как и растворимый кофе. Неприметная внешность, как и непонятный возраст — двадцать пять или сорок — идеально подходили для его деятельности. Жорка передавал ему джинсы, блестящие, яркие журналы, пачки с чем-то кружевным, просвечивающим сквозь целлофан, и книги. Портфель раздувался на глазах, как растягиваемая гармонь, и снова папа уезжал, укладывая в складчатое брюхо толстые папки с завязками, свитер и «пшикалку», источавшую особенный «папин» запах. В зеркале мелькнуло лицо с усиками, глубоко сидящими глазами и влажными волосами на лбу. Наваждение длилось недолгие секунды и пропало, когда Жорка захлопнул дверь за скрывшимся портфелем.

Жорку с Аликом нередко принимали за братьев — например, звонившие в дверь девушки. Появлялись они всегда втроём или вчетвером, о чём-то тихо, но настойчиво просили Жорку и торопились в прихожую, лукаво пропев: «Чао!»

В старом парке неподалёку от порта Жорка был своим, и скоро почти таким же своим стал Алик. Сюда сходились такие же подростки, «центровые» и не очень, объединённые названием «пипл». Алик по настоянию матери учил французский (вот сама бы и учила, злился он), и смысл английских слов открывался для него медленно. Рассаживались на скамейках и прямо на траве — май был тёплым. В своём школьном костюме Алик чувствовал себя дурак дураком — на остальных были расклешённые до юбочного силуэта брюки, растянутые свитера, джинсовые куртки с заклёпками. Девочки, тоже в джинсах или длинных ярких балахонах, ходили с распущенными волосами, перехваченными тесёмками, многозначительно курили, рассеянно улыбались. У многих блузы были расписаны цветами, на руках звякали браслеты. К ним подошёл парень лет семнадцати с завязанными узлом концами рубашки, на шее висела круглая металлическая бляха. Пройдут считаные недели, и такой же знак Алик нарисует на своей выгоревшей куртке; он отдал бы многое, чтобы ощутить свою причастность пиплу. Пока что он был чужим и курил почти непрерывно, чтобы не позволять пальцам сучить невидимую нитку. Жорка, наверное, понял его состояние — легко поднялся со скамейки: «Давай ко мне?»