Сон ягуара - Бонфуа Мигель

Кристобалю не было и пяти лет, когда он научился читать. В десять, в какой бы час Венесуэла ни встречала его в доме, он всегда был до плеч погружен в книгу: глаза опущены, подбородок прижат к груди, в общем, всецело поглощенный чтением. Одновременно европеец и латиноамериканец, мальчик напитался мифологией, расположенной на границе двух континентов, двух культур, двух языков, результатом которых он был. Он с упоением читал об авантюристах, когда-то высадившихся в Америке. Выучил наизусть рассказы о верованиях поры открытия Нового Света, сокровищах Монтесумы, семи городах Сиболы и копях царя Саломона, нечистых народах Гога и Магога, дворце Сипанго с золотой кровлей и серебряных городах Пайтити, так что дожил до своих двенадцати лет, ничего не зная о диктатурах и миграциях, о восстаниях и погромах, зато с воображением, полным циклопов и святых, подобно какому-нибудь колонисту из Нового Амстердама.

Все эти рассказы были такими фантастическими, такими невероятными, что создали то же притяжение, которое когда-то влекло конкистадоров. Так были начертаны новые карты, позже побудившие его пересечь океан, чтобы добраться до прошлого своих родителей. Так были набросаны поверх фигур морских змеев портуланы его памяти, в которых Маракайбо был нефтяным озером, где жили сирены, полурыбы-полуженщины, где источник молодости скрывал могилу апостола Фомы, а горстка людей, не знавших языка пум и незнакомых с глиной, пять веков назад сумела победить царей туземных империй.

Эта ненасытность побуждала его узнавать все больше о мире, который он считал своим, мире его предков, его крови. Чтение толкало его к равнинам, где живут женщины-дельфины, и рекам, имеющим форму саламандр, к болотам, в которых, говорят, у рыб золотая чешуя, а деревья растут вверх корнями.

Но, поднимая глаза, Кристобаль видел только коттедж в пригороде, вымощенный булыжником задний двор и ворота. Его книги пахли манго и бугенвиллеями, а над его жизнью витал запах уличного платана. На соседнем балконе он искал страну корицы конкистадора Писарро и рассказы о невероятных плаваниях Магеллана. Один, пьянея от былого великолепия, он представлял себе, с какой яростной силой звучал под куполами Мадрида ропот кардиналов, спрашивавших себя на языке, разъеденном латынью и восьмисложным стихом, вправду ли конкистадоры Патагонии видели народ гигантов.

Пока Кристобаль рос в мире космогоний, Венесуэла была назначена атташе по культуре посольства своей страны. Будучи дипломатом, она ездила теперь из столицы в столицу, из страны в страну, представляя свою родину за границей и выполняя таким образом ту же миссию, что некогда летописцы Ост-Индии по возвращении из Америки. С тех пор детство Кристобаля стало нескончаемой чередой переселений и переездов, вечным движением. Эти постоянные путешествия сначала мучили его, внося хаос в сердце, но они же позволили состояться его первой встрече с бездействием.

Это был роман. Он начал его во время энной поездки с родителями и очень быстро, погрузившись в чтение, не поднимая глаз, забыл об аэропортах и вокзалах, о поездах и чемоданах, пока не дочитал до конца, сам того не сознавая, не обращая внимания на людей вокруг, не замечая усталости. Когда самолет приземлился, Кристобаль, перевернув последнюю страницу, сглотнул ком в горле и смахнул слезы с глаз — душа его разрывалась между завистью и восхищением. Видя волнение сына, Венесуэла сказала ему:

— Читать — значит путешествовать.

Но для Кристобаля, чье детство само по себе было непрерывным путешествием, читать значило оставаться на месте. Сменяли друг друга города, множились языки, проносились перед глазами культуры, а книги — те не менялись. Будь они в Лиссабоне, Риме, Каракасе, Буэнос-Айресе, романы его юности оставались неизменны. Книги для него были как любимые животные, чьи тяжелые гривы он любил гладить. Их спинки под обложками, шелковистыми, как шерстка, и знакомые буквы заголовков давали ему больше умиротворения, чем названия стран. Читать не значит путешествовать. Страницы обладают неподвижностью металла и агата. Кристобаль привязывался к этим окаменелым царствам, погружаясь в геометрию шрифта и зернистость страниц, теряясь в их лабиринтах, чтобы вновь обрести себя, сталкиваясь всякий раз с теми же мачтами их красоты. Здесь заключается неизменная суть людей, их вечные поиски убежища, где ждет отдохновение от хаоса, тихая гавань без отплытия и изгнания. Романы — остров, окруженный сушей.

Таково было положение вещей, когда случился государственный переворот, изменивший историю Венесуэлы. Первым узнал о нем отец, Иларио Да. Он вбежал в парижскую квартиру однажды вечером, в час ужина, когда Кристобаль и Венесуэла были в кухне, и закричал с таким же исступлением, как когда-то рабочие Venezuelan Oil Concession перед фонтаном нефти:

— Революция! Революция!

Включили телевизор. В Каракасе военные революционеры решили захватить власть и вели на улицах столицы ожесточенные бои. Потрясение основ продолжалось двадцать четыре часа, это был настоящий взрыв, давший толчок движению озверевшей толпы и дантовскому хаосу. Но, хотя этот день был подобен катаклизму, не впервые такие события потрясали страну. В Венесуэле уже было столько же революций, сколько войн. За два столетия сотня восстаний рабов и народных бунтов, от Хосе Леонардо Чирино до Каракаса, полсотни движений за независимость до Боливара, в том числе возглавляемые Мануэлем Гуалем и Хосе Марией Эспаньей. Голубая революция подавила Апрельскую революцию, которая, в свою очередь, была сметена революцией Коро. За два столетия были тысячи крестьянских группировок при Эсекиеле Саморе, пехотных полков, выходивших с ферм, аграрных реформ и нападений на латифундистов. За два столетия, между декретами и их реализацией, было написано почти три десятка конституций, выступали армии герильерос под знаменем Фабрисио Охеды, сотни профсоюзных движений, приводивших к национальным забастовкам, десяток государственных переворотов, гражданских и военных.

Поэтому четвертого февраля 1992 года, когда молодые военные, вдохновленные коллективной памятью, затеяли среди ночи революцию, это никого не удивило. Она была плодом долгой битвы с ожидавшей страну кабалой, уходившей корнями много глубже, которая, словно выкопанная из могилы забвения древними силами, наступала с того дня, когда Сэмюэль Смит не смог сдержать фонтан Барросо, с того дня, когда первые иностранные компании потянули к себе богатства, с того дня, когда Чинко бился с режимом Гомеса, с того дня, когда Ана Мария вступила в борьбу против диктатуры Переса Хименеса, с того дня, когда Антонио пытали в тюрьме военной базы Куартель Либертадор, кабалой, замешанной из глины череды разочарований и злоупотреблений, и никто не знал, что эта революция в конечном счете тоже воспроизведет в точности то, с чем боролась.

В доме на улице 3Н в тот день, четвертого февраля, в Маракайбо, за шестьсот километров от столицы, первые признаки революции ощущались как далекие подземные толчки. Ана Мария заметила это по нервозности домработниц и волнению вдруг всколыхнувшегося воздуха. Она слышала бряцанье оружия в каждом шорохе занавесок, уличный ропот в каждой складке простыней, страх встревоженного города в каждом пере подушки, и ей показалось, будто она вновь переживает тот день, чудесный и жуткий одновременно, когда в разгар государственного переворота родилась ее дочь. Она включила телевизор и была вынуждена прилечь, чтобы не упасть, когда увидела на экране, как танк в Каракасе средь бела дня вползает на ступеньки президентского дворца и вышибает входную дверь.

Разразилась война между революционерами и правительственной армией. Страна замерла, ошеломленная, глядя на эту прореху, открывшуюся в ткани ее истории. И Ана Мария, с отвисшей челюстью перед телевизором, вспомнила пророческие слова своего отца Чинко Родригеса, который в то утро, когда полиция пришла за ним после доноса, оставил короткую записку на ночном столике:

Но нет, революция не пришла. Государственный переворот четвертого февраля провалился. Армия подавила этот масштабный мятеж и арестовала зачинщиков. И никто не помнил в точности событий того дня: ни количества убитых, ни страха, который несла каждая выпущенная пуля, — зато страна не могла не запомнить лица молодого человека тридцати восьми лет, одетого по-деревенски, в красном берете, со скованными за спиной руками, чей цвет кожи говорил о примеси крови льянос, показанного по всем телеканалам мира как душа этого бунта.