Меня отпустили.
Сев вновь за парту, я уже не мог заниматься квадратными уравнениями. Мысли мои были поглощены прошедшей сценой. Чего-то я не понял, была здесь какая-то недосказанность. Ладно – мой Достоевский им не понравился, это даже очень понятно, но что они хотели от меня услышать? И вообще – зачем надо было задавать эти вопросы лично мне? Ведь на них наверняка уже ответил Степан Степанович. Неужели его ответов было недостаточно? «Кто это?» Я же всего лишь подтвердил, что до меня, наверняка, сказал Степан Степанович, это кто: Достоевский. И что же – ему не поверили?
Может быть, кто-то решил, что это он сам нарисовал портрет? Он, а не я. Теоретически такое возможно. Допустим. Но в чем тут криминал?
Похоже, мы играли с ним на одном поле в одной команде – как на старой чертежной доске – двумя пятаками по одной копейке. Во всяком случае, я его не подвел.
Но гол забили все-таки нам.
Я нисколько не удивился, когда на первой же перемене не увидел газеты. Так это стенгазетное место в актовом зале и пустовало до следующего четверга.
В тот же день Степан Степанович поймал меня на перемене и произнес неловкие слова моральной поддержки. Что все у меня впереди и что Достоевский, он считает, у нас похож на Достоевского, и что он сожалеет, что так получилось – разные люди по-разному относятся к Достоевскому, одним словом – не все оценили… Ну и ладно! Мне самому было неловко, что я подвел Степана Степановича. А Достоевского сняли, в тайне сердца я тому был только рад.
Забыть.
Нет, почему же забыть. Эту историю я действительно не вспоминал долго, но потом, однажды вспомнившись, она так и стала с годами сама вспоминаться. Особенно когда спрашивали про Достоевского, про отношение к нему. Ну вот, например, у меня первый мой роман с того начинается, что герой сдает в «Букинист» полное собрание Достоевского. Или взять другое мое сочинение… Что это я к Достоевскому привязался? Вопрос ведь. Можно ли на него ответить? Нет, конечно. Это все из области необъяснимого. Хотя почему же… был, был, отчего бы и не рассказать, в школе забавный курьез – и опять на тему всю ту же: я и Достоевский. Как я его рисовал.
Округлить углы и – анекдот анекдотом.
Но все равно мне в этой истории что-то самому оставалось не ясным. Не очень-то углы округлялись. Что-то было в этом такое, что сопротивлялось правдивому пересказу. Недопонимал я чего-то – в чем и должен себе был признаться.
Тогда, на уроке алгебры, я не мог себе объяснить странную сцену со всей этой комиссией в актовом зале, но и годы спустя точно так же терялся, пытаясь постичь внутреннюю логику того короткого разговора. «Кто это?» Странноватый вопрос. Вроде понятно к чему, и все равно что-то не то.
Однажды мне вспомнилось, как читал (давно уже) у Довлатова что-то тоже связанное с Достоевским. Не хочу уточнять – не важно. Там кто-то к Довлатову домой пришел не то милиционер, не то еще кто-то, а у Довлатова на стене портрет Солженицына, – пришедший увидел и говорит: «Достоевский!»
Так вот однажды мне вспомнилось, как я это читал, и еще в связи с тем чтением вспомнилось, что, когда читал, мне все что-то еще вспомниться хотело.
И вспомнил – что.
Наш случай с Достоевским.
То-то я, когда во времена уже поздние портреты Солженицына видел, томили они меня неясными ассоциациями. И стало ясно – с чем. С моим тем рисовальным опытом!
У нас ведь тот же случай, что и у Довлатова, только наоборот.
Мать честная, они ж моего Достоевского за Солженицына приняли!
Ну, конечно – все сходится. В семидесятом Солженицын Нобелевскую получил. И в газетах кампания была против Солженицына. Да я ведь сам еще в седьмом классе открытое письмо Дина Рида в Литературке читал – как во всем Солженицын не прав. И был он у нас объявлен главным антисоветчиком. Враг Советской власти, шутка ли сказать.
Как выглядит Солженицын, я не знал, потому что его ругали в газетах без портретов ругаемого. Как он выглядит, я узнал позже.
А до высылки Солженицына оставалось еще два с половиной года.
И вот кто-то проявляет бдительность. Заходит в актовый зал, а там… – ах! – и в кабинет директора. «Федор Иванович, в актовом зале висит Солженицын!» «Быть не может!» «Идите, сами увидите». Приходят: он! Или не он? «Вроде бы Достоевский». «Да нет же, Федор Иванович, на Солженицына больше похоже».
И вот, когда все на уроках и вне классных помещений нет никого, срочно собирается перед газетой в актовом зале экспертная комиссия на базе партийного актива парторганизации школы – без протокола. Степан Степанович снят с географии – ему отвечать. «Степан Степанович, это кто?» (Вот-вот: это кто?) «Как кто? Достоевский». «Вы так в этом уверены?» «Абсолютно». «Это не Достоевский, или, по-вашему, мы не знаем, как Достоевский выглядит? Какие у него, глаза, какая борода – как он голову держит, как смотрит?» «Кто же это, если не он?» «Солженицын». «Вы с ума сошли! Это Достоевский! Его нарисовал ученик восьмого класса, я сам попросил его нарисовать Достоевского!» «Вот если бы вы сказали, что вы сами нарисовали Солженицына, я бы вам больше поверила, тогда бы мы и решили, кто из нас сошел с ума». «Но зачем же мне рисовать Солженицына?» «Вам лучше знать, зачем». «Товарищи, Степан Степанович может и не знать, с чего ученик это срисовывал. Может быть, и не с Достоевского. Давайте, если такой ученик существует, позовем его, и пусть он сам нам все расскажет».
«Позвать ученика восьмого класса!»
Или вариант не столь жесткий. «Товарищи, это несомненно Достоевский, но по многим признакам он похож на кого-то другого. Глаза, борода, нос, лоб… Не так важно, кто это. Достаточно и того, что не все поймут, что это Достоевский. Предлагаю снять. И дело с концом».
Ну, вот и встало все на свои места. И тот забытый портрет сейчас как перед глазами – нет у меня и тени сомнений, кто другой в нем должен был померещиться.
Да, подвел я Степана Степановича. А все из-за того, что не умел рисовать.
А на то замечание, что в те времена борода у Солженицына не столько-де метелкой была, как у Достоевского, сколько, скорее, шкиперской, ухоженной, смело возражаю, что бороду как раз я облагородил тогда, прибрал, потому что с формами ее достоевскими не в силах был справиться. А взгляд у них действительно разный: если Достоевский на классических портретах, я уже говорил, словно в себя смотрит, то Солженицын так стреляет глазами, будто съесть вас хочет. Не надо мне было зрачки прорисовывать.
…После долгого перерыва, кто жив и пришел, собирались мы на квартире остатками класса. Степан Степанович был с нами, и было ему за восемьдесят. Повспоминали, поудивлялись вспомненному. Понеузнавали друг друга. У него была память лучше многих из нас. Меня спросил о родителях. Огорчился, узнав, что уже нет отца. Маме просил привет передать.
Вина не пил. Мы его потом на такси посадили.
Очень скоро – его тоже не стало.
А дома я тогда спохватился: что же про того Достоевского не спросил, ведь хотел. Он бы вспомнил. Повеселились бы.
Ладно, думал. Потом.
Четвертая сторона
(перпендикулярная первым двум и параллельная третьей)
Непричесанное 1
Ошибка
Видел девушку с зашитым ртом. Рот, а кроме того, еще и прорези щек за уголками рта были зашиты большими стежками, демонстративно красными нитками. Шла по перрону перед самым закрытием метро, полная, невысокая, с отсутствующим выражением лица. Господи, подумал я, неужели радикальный протест уже столь будничным стал? Но тут она увидела знакомую и, открыв рот, издала крик радости. Тьфу, зараза! Хэллоуин.
В помощь тостующему
Капитализм трещит по швам. Хочется выпить.
В газетном зале Публички выписал названия многотиражных газет, до войны издававшихся в Ленинграде.
Конструкции с предлогом «за».
Звучат как тосты.
За доблестный труд
