Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Это произошло после того, как Али легла рядом с ним на пирсе и сказала: «Знаю, что ты должен нарисовать. Нас!» Йоар немедленно указал, что Али настолько самовлюблена, что имеет в виду «нарисуй меня», — но Али беспечно пожала плечами: «Ты тоже можешь быть. Ты такой маленький, что тебя всё равно не увидят!» Йоар погнался за ней в море, и она смеялась так громко, что этот смех был слышен даже под водой. Именно тогда художник решил: нарисует их не такими, какие они есть, а такими, как они его заставляют себя чувствовать. Назвал картину «Та, с морем» — просто чтобы подразнить Али, которая была уверена: надо называть «Та, с Али».

В последний день июня художник пошёл на могилу Кристиана, просидел там несколько часов в одиночестве и сделал первый карандашный набросок того, что однажды станет знаменитым произведением искусства. Потом пошёл с друзьями на пирс, достал из рюкзака все таблетки, украденные из аптечки у отца Теда, и бросал их одну за другой в воду. И все его друзья почувствовали — на краткий миг — что, может быть, всё и правда сможет быть хорошо.

— Я верил в Бога, когда видел, как он рисует, — говорит Тед в поезде.

У него так много воспоминаний о художнике, понимает он, — но мозг почти всегда выбирает те, где тот улыбается, как ребёнок, только что нашедший монетку. В тот последний период в большой квартире они часто лежали на диване рядом, и художник показывал Теду фотографии из всех мест, где побывал за годы между художественной школой и славой. На фото — он стоит на лодках и пляжах, у стен, полных фантазии, всегда с краской на одежде, баллончиками в руках и вечностью в глазах. Он танцевал и рисовал по всему миру — и лёжа на диване улыбался Теду и говорил: ему всё равно, что о нём скажут, когда его не станет. Лишь бы никто не говорил, что он умер молодым. Потому что он прожил тысячу лет.

— Я никогда не молилась Богу, — вдруг говорит Луиза.

— Простите? — говорит Тед.

Луиза рисует в альбоме, глаза спрятаны за волосами.

— Я говорю, что никогда не молилась Богу. Но я молилась демонам — как ты. Они всё равно забрали Рыбку.

Карандаш её скачет между взрывами на бумаге, и две слезинки падают туда.

— Мне жаль, — говорит Тед.

— Иногда я не могу вынести чёртовой мысли, что её нет, — шепчет она.

Тед кивает на коробку с картиной.

— Он продолжал рисовать эти черепа, потому что тогда казалось, что Кристиан всё ещё живёт у него в кончиках пальцев. Может, для тебя тоже так. Искусство — это то, что мы оставляем от себя в других.

Луиза рисует крошечные падающие снежинки.

— Зимой там, где ты вырос, было много снега? — спрашивает она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Рыбка всегда говорила, что добрые люди — самые опасные. С злыми хотя бы знаешь, чего ждать. А добрый человек — нет предела тому, насколько опасным он может оказаться.

Луиза соскальзывает с поезда на платформу. Быть невидимой легко, когда знаешь, что ни для кого не значишь ничего. Её очертания растворяются в темноте, как сахар в тёплой воде. Она оборачивается и последний раз видит спящее лицо Теда по ту сторону вагонного окна. Поднимает руку и машет — может, это и глупо, но кажется, нужно воспользоваться возможностью. Она не знает, когда у неё снова будет кому помахать.

Картину она оставила в поезде с ним: она никогда не собиралась её оставлять себе, просто знала — добровольно он её не примет. Теперь у него нет выбора. Это не идеальный план. У Луизы нет идеального мозга. На самом деле она думала уйти несколько станций назад. Честно говоря, единственная причина, по которой задержалась, — хотела дослушать историю о нём и его друзьях. Она охотно осталась бы ещё на несколько станций, но не решается: Йоар ещё жив. А она знает, как заканчиваются истории о таких, как он.

«Не беги. Когда хочешь исчезнуть — иди пешком, как будто просто вышла в туалет!» — шепчет Рыбка у неё в голове. Рыбка лучше всех умела исчезать: её гоняли охранники и полиция сотни раз после разных взломов, но она всегда выскальзывала. «Секрет — расслабиться и сделать все мышцы мягкими: тогда ты скользкая, притворись, что ты кусок мыла!» — объясняла Рыбка. Когда Луиза указала, что мыло не очень-то мягкое, Рыбка огрызнулась: «Жидкое мыло, тогда! Не порти мою историю!»

Рыбке нравились истории. Ей бы понравилось сидеть с ними в поезде — вот почему Луиза знает, что пора бежать. Рядом с Тедом было слишком хорошо. Ничего настолько хорошего с человеком вроде Луизы не случается, если только это не ловушка.

Она торопится прочь от путей, даже не зная, на какой станции находится. Неважно. Ей некуда возвращаться. Раз уж исчезать — так здесь.

Будь мылом! — хихикает Рыбка у неё в голове. Луиза хочет крикнуть ей, что сейчас не время для шуток. Вместо этого шепчет в темноту: «Скучаю по тебе, дура». Потом проходит через пустой турникет, беспечно поворачивает за угол, сбегает по ступенькам, не замечая эха, — и только тогда видит двух мужчин. Слишком поздно.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

«Нет ничего опаснее, чем когда тебя замечают мужчины», — говорила Рыбка, хотя сама в этом была совсем не мастером. Потому что все её замечали, конечно. Иногда, немного пьяная или под кайфом, она лежала в кровати с отвёрткой в руке и бормотала Луизе: «Им нельзя доверять. Ты когда-нибудь видела пол в мужском туалете? И эти существа на самом деле принимают политические решения? Водят машины? Мы правда хотим доверить людям, которые не могут даже попасть в унитаз, всю лошадиную силу в мире? Им нельзя доверять даже одного коня!» А когда была сонной и грустной, шептала в темноту: «Нельзя доверять мужчинам, Луиза. Их слишком легко полюбить».

Рыбка всегда была в кого-нибудь влюблена. Влюблённости были как наркотики, которые она принимала: счастье в кредит. Сердце расплачивалось — с процентами. Мир был слишком колючим для неё, она всё время царапалась. Она старалась казаться циничной, всегда говорила Луизе никому не доверять, — но в глубине души главной проблемой Рыбки было то, что она верила в счастливые концы. Вот почему её было так легко ранить. Она влюблялась в гениев — ну и в некоторых, которые таковыми не были. Самыми опасными были добрые. Они подвозили её на машинах, иногда делали подарки. Луиза хотела бы, чтобы это были только украшения или часы, — но часто они дарили Рыбке кое-что куда более жестокое: обещания. Говорили, что уйдут от жён или подруг, что у них будет жизнь вместе, — и, конечно, этого никогда не случалось. Когда Рыбка спала рядом ночью, Луизе было непостижимо: как все жёны мира не бросают их ради этого человека? Как никто не понимает, что она лучшая? Ну или почти. Если не утром.

Единственное плохое в Рыбке было то, что по утрам она была невыносима. Она всегда просыпалась счастливой — а это полное непонимание сути утра. Луиза, нормальный человек, всегда просыпалась и заставала Рыбку прыгающей на кровати, как будто впереди лучший день в жизни. Потом с каждым часом она всё больше грустнела — к вечеру становилась как завядший цветок. Надо было успевать любоваться ею, пока было светло.

В день рождения Рыбки, той ранней весной, солнце светило весь день. Луиза везла её на заднем сиденье шаткого старого велосипеда и смеялась — они гнались за светом, как будто у теней были зубы. Когда солнце стало садиться и Луиза увидела, как подруга вянет, она сделала самое волшебное, что смогла придумать: взломала библиотеку. Потому что там жили все сказки.

Конечно, Луиза была не так хороша во взломах, как Рыбка, — поэтому в чисто техническом смысле это был не взлом, а скорее намеренное заключение себя внутри. Что тоже, в чисто техническом смысле, возможно, является взломом. Но подарком был не взлом, а план: когда Рыбка поняла, сколько времени Луиза потратила, придумывая, как всё это осуществить, она сказала: «Я не знала, что занимаю столько места у тебя в голове». — «Ты всегда везде в моей голове», — ответила Луиза. «Вот куда я дела перчатки! Я их везде искала!» — ухмыльнулась Рыбка. «Тш-ш!» — ответила Луиза: они только что услышали охранников.